Крым наш!

Михаил Васильевич осознавал, что такой человек, кто может полтысячи рублей дать безвозмездно, возможно, только лишь подающему надежды студиозу — это, его, Ломоносова, шанс наконец-таки проявить себя, высказать собственные идеи и попробовать их внедрить в науку. Может еще даст денег? Например на фарфоровый заводик, о котором мечтал Михаил Васильевич, ну или хотя бы мануфактуру.

Вот потому-то Ломоносов и здесь. Он уже давно искал у кого-нибудь поддержки, искал человека, который был бы готов помогать и с жильём, и с бытом, чтобы молодой амбициозный Михаил Васильевич мог заниматься наукой.

— Михаил Васильевич, ваше рекомендательное письмо, написанное собственноручно господином Норовым, для меня весьма многое значит. Вы можете оставаться в «Астории» столько, сколько вам заблагорассудится. Питание вам будет организовано, комната будет выделена по второму сословию, — улыбаясь, даже где-то немного кокетливо, пусть сама того и не замечая, говорила Марта.

Ломоносов не понял, что это такое — «комната по второму сословию».

Из всех трёх классов-сословий наиболее комфортными были двухкомнатные апартаменты по первому классу. Второй класс подразумевал почти такой же комфорт, только однокомнатный. В третьем классе уже была и мебель более скудная, и комнатки площадью небольшие. Но и по третьему классу комфорт в «Астории» был таков, каким могли бы похвастаться разве что самые лучшие комнаты в других трактирах.

А питание… Да разве можно это так просто называть! То, как вчера поужинал Ломоносов… он никогда так обильно и вкусно не ел. В какой-то момент Михаил Васильевич подумал, что он был бы не прочь и вовсе на годик-другой остаться здесь пожить. И, если бы кто-нибудь в академии принял его в ученики, то это было бы даже вполне и уместным.

Вот только в Академии наук Ломоносова не ждали. Весьма строптивым был Михаил Васильевич, редко умел сдержать себя и не поспорить о тех вещах, которые считал для себя очевидными.

— Фрау Марта, не расскажете ли вы мне, кто такой Александр Лукич Норов? Поймите правильно, мне с ним говорить, но вдруг он… Ну не знаю, даже какой.

— Вы не находите, Михаил Васильевич, что для разговоров слишком рано… или поздно? Уже прокричали побудку первые петухи. Мне пора за работу. И я весьма удивлена, почему вы не спите.