Край земли. Затерянный рай

Вы хоть представляете, что было бы, если б на берегах Авачинской бухты взорвалась двенадцатимегатонная бомба?

– Можно подумать, что ты представляешь!

– Когда американцы испытывали свой первый термоядерный заряд, остров, на котором проходили испытания, испарился[72]. Да там шапка взрывного гриба была чуть ли не в семь раз больше, чем ширина всей нашей бухты! И тот заряд был чуточку слабее. На мегатонну или полторы.

– Короче, как бы там ни было, нам надо поймать Крашенинникова, – резюмировал Жаров.

– Оставь этих людей в покое! Вот лучший вариант! – разозлился Никита.

– В покое?! А мы сами будем в покое, зная, какой меч над нами занесен?! Крашенинникова надо поймать, и точка! Готовьте тральщик, а я пока наведаюсь к этому старому хрену Сапрыкину. Не может быть, чтоб он был не в курсе.

– Ты что же, на тральщике решил за ним гнаться? – фыркнул Горин.

– Нет. Корабль их спугнет. Да и не сможем мы подойти к Петропавловску. Там у причалов много затопленных кораблей, а сейчас, наверное, и бревен всяких навалом.

– Я в этом не участвую, – категорично заявил Вишневский.

– Что? – Жаров уставился на друга. – Кто-то еще?

– Никита, – вздохнул Цой. – Нам просто надо решить эту проблему. Я лично не собираюсь причинять Мише зло. Он скажет нам, где бомба, мы заберем ее, и все.

– А если не скажет?

– Тогда он действительно опасен…

– Чушь собачья! Вы пригрозили ему смертью при следующей встрече! Я в этом не участвую! Я останусь здесь, в поселке, который, черт вас дери, надо готовить к голодной зиме!

– Конечно, Никита.

– Отличная трактовка истории, – поморщился Вишневский. – Просто великолепная! Но только ты не выдирай сей факт из контекста! И когда будешь писать эту свою историю, не забудь упомянуть про тех людей и про то, как мы с ними обошлись! Иначе все выдранные из контекста факты в этом нашем новом мире делают его очень похожим на тот – старый!!!

Сказав это, Никита удалился прочь.

– Ладно. Черт с ним, – поморщился Андрей. Хотя по его лицу было видно, насколько этот конфликт с другом тревожил его. – За дело, парни…

* * *Шерифу было далеко за пятьдесят. И он очень любил свою форму.