Край земли. Затерянный рай

Я не позволю никому сытно жрать солонину и лакать березовый сок перед перископом. Поесть-то, может, кто хочет. Но только не здесь. И я сам не буду ни есть, ни пить, пока мы ребят не достанем.

Никита сконфуженно почесал голову:

– Мда, что-то я как-то не подумал об этом.

– Ничего страшного…

– Слушай, Герман Павлович. Ты хороший мужик…

– Это же очевидно, – согласился с Никитой мичман.

Вишневский продолжал:

– Ты уж извини, что мы иной раз срываемся и орем на тебя.

Самсонов махнул рукой:

– В этом тоже ничего страшного.

– Ерунда какая, – засмеялся Вишневский. – Вот идиоты.

– Да нет, Халф, все правильно. Вас боятся. Оттого и порядок. Оттого мы и не сожрали друг друга за все эти годы.

Никита внимательно посмотрел на собеседника:

– Ну, а ты, Палыч? Ты тоже боишься?

Мичман вздохнул, дернув плечом:

– Извини, дружище, но нет.

– Какая же?

– Почему? Нас были тысячи. А этих бандюг-беспредельщиков? Один на полсотни или даже сотню таких как я. Трясущихся от страха перед теми, кто презрел любые нормы морали и права. Так почему мы ничего не сделали? Почему мы смирились со своим страхом и участью баранов? И почему вы смогли сделать то, о чем мы боялись даже помыслить?

– Потому что никто ничего не делал, – пожал плечами Никита.

– Вот именно. Никто ничего не делал. Потому я теперь ничего не боюсь. Потому что стыдно. Не представляешь насколько стыдно. Вот и усираюсь каждый день изо всех сил, чтобы доказать окружающим, вам, да и самому себе, что все-таки и я чего-то могу. Чего-то стою. Это же очевидно.

– Ну, разве кто-то в тебе сомневается? Да и вообще… Каждый из нас создает единое целое. То самое единое целое, что может преодолеть все что угодно. И тебе уж точно ничего не надо доказывать, особенно после того, как мы прошли через это цунами.

– Я знаю. Я доказал, что что-то могу. Но разве можно останавливаться на этом? Если я что-то могу, значит, я должен это делать и дальше. На совесть. Это же…

– Очевидно, – кивнул Вишневский. – И спасибо тебе за это.