Коварный искуситель

Господи, он ее целовал! Каждое движение умелого языка, каждое прикосновение губ погружали ее в бездну наслаждения, откуда она выныривала без сил и, кажется, даже без костей, превращаясь в тряпичную куклу.

Внутри ее словно росли и лопались теплые пузыри. Лахлан теперь заботился о том, чтобы она получила удовольствие. Не только плотская страсть сейчас руководила – не в том смысле, как она знала, – но и нежность: Белла буквально купалась в нежности…

Она обвила руками его шею. Груди, не сдерживаемые корсетом, терлись о его могучую грудь, крепкую и неподатливую, как скала, только горячую.

Ее руки блуждали по широким могучим плечам, гладили вздымающиеся бугры мышц, пальцы инстинктивно впивались в твердую плоть, точно проверяя на крепость, и он горел ответным огнем, напрягаясь каждым мускулом.

По ее телу прошла дрожь – сладкое предчувствие любви. Это же надо – терять голову от одного вида мускулов, пусть даже таких выдающихся.

Ее восхищало, как эти большие руки обнимали ее, как ее мягкость обтекала его стальную твердость. Одна рука уже властно обхватывала ее ягодицы, удобнее устраивая на коленях. Белла уже чувствовала, как сильно он ее хочет: твердый ствол упирался в нее через ткань ее штанов, – и, судя по его размерам, он сгорал от желания.

Она беспокойно ерзала, стонала. Жаркая влага скопилась между ног как обещание неземного наслаждения, которое ждет впереди…

Из его груди вырвался не то рык, не то хрип, рука погрузилась в ее волосы, обхватила затылок, и она, откинув голову, упивалась поцелуем, принимала медленные, настойчивые движения его языка и охотно отвечала, выпивала до дна. Ей хотелось, чтобы этот поцелуй длился вечно. Оба тонули в жарком омуте желания.

Лахлан знал, что все это неправильно, но ничего не мог с собой поделать: перестать целовать Беллу было выше его сил: она такая сладкая!"

"Похоть, напомнил он себе.

Лахлан еще в пору юности усвоил правило: сделай женщину счастливой, и она сделает счастливым тебя, – и всегда следил, чтобы женщина получала удовольствие.