Кортик. Бронзовая птица. Выстрел (сборник)

– Тебе хорошо говорить, а как я сестренку оставлю? – хныкал Генка.

– Подумаешь, сестренку! Ей всего три года, она и не заметит. Зато в Москву попадешь! – Миша причмокнул губами. – Я тебя с ребятами познакомлю. У нас такие ребята! Славка на пианино что хочешь играет, даже в ноты не смотрит. Шурка Огуреев – артист, бороду прилепит, его и не узнаешь. В доме у нас кино, «Арбатский Арс». Шикарное кино! Все картины не меньше чем в трех сериях… А не хочешь, оставайся. И цирка не увидишь, и вообще ничего. Пожалуйста, оставайся.

– Ладно, – решился Генка, – поеду.

– Вот здорово! – обрадовался Миша. – Из Бахмача напишешь отцу письмо. Так, мол, и так, уехал в Москву, к тете Агриппине Тихоновне. Прошу не беспокоиться. И все в порядке.

Они пошли вдоль эшелона. На одном вагоне мелом написано «Штаб». К стенам вагона прибиты плакаты. Миша принялся объяснять Генке, что на них нарисовано:

– Вот царь, видишь: корона, мантия и нос красный. Этот, в белой рубахе, с нагайкой, – урядник. В очках и соломенной шляпе – меньшевик.

– А это кто? – Генка ткнул пальцем в плакат. На нем был изображен толстяк в черном цилиндре, с отвисшим животом и хищным, крючковатым носом.

Толстяк сидел на мешке с золотом. С его пальцев с длинными ногтями стекала кровь.

– Буржуй, – ответил Миша. – На деньгах сидит. Думает всех за деньги купить.

– А почему написано «Антанта»?

– Это все равно. Антанта – это союз всех буржуев мирового капитала против советской власти.

– Понял… – неуверенно проговорил Генка. – А почему здесь написано «Интернационал»? – Он показал на прибитый к вагону большой фанерный щит.

На щите был нарисован земной шар, опутанный цепями, и мускулистый рабочий разбивал эти цепи тяжелым молотом.

– Это Интернационал – союз всех рабочих мирового пролетариата, – ответил Миша. – Рабочий, – он показал на рисунок, – это и есть Интернационал. А цепи – Антанта. И когда цепи разобьют, то во всем мире наступит власть рабочих и никаких буржуев больше не будет.

Наступил день отъезда.

Вещи погрузили на телегу. Мама прощалась с дедушкой и бабушкой. Они стояли на крыльце, маленькие, старенькие. Дедушка – в своем потертом сюртуке, бабушка – в засаленном капоте. Она утирала слезы и плаксиво морщила лицо. Дедушка нюхал табак, улыбался влажными глазами и бормотал:

– Все будет хорошо… все будет хорошо.

Миша взгромоздился на чемодан. Телега тронулась.