Корсар

Если уж и начинать что-то, то точно не здесь и не после того, что она пережила, потому что только последние козлы способны воспользоваться расстроенными чувствами девушки. Но, мать их за все места, как же удержаться и снова не начать её целовать?

— Вот это да, — произносит Ева, осматривая тарелки с провизией. — Зачем много-то столько?

Если бы я сам знал ответ на этот вопрос, цены бы мне не было.

— Не смог выбрать. — Пожимаю плечами, и отодвигаю назад стул, помогая ей присесть.

— А с несъеденным, что делать будем? Тут оставим? Или не выйдем, пока тарелки не опустеют? — смеётся, обводя рукой уставленный провизией стол.

— Разберёмся.

Присаживаюсь напротив, а Ева берёт расписную яркую салфетку и принимается её крутить в руках: то на палец намотает, то снова разгладит. Волнуется, здесь без вариантов. Да и у самого нервы, что те оголённые провода, в любой момент заискрить могут, угробив меня к чертям.

Чтобы хоть чем-то руки занять и абстрагироваться от пошлых мыслей, привстаю и начинаю накладывать в тарелку Евы всё, что кажется наиболее привлекательным: салат из морепродуктов, ещё какая-то ерунда, но выглядит неплохо.

В меню я не смотрел, когда заказ делал, просто попросил принести всё, чем их повар больше всего гордится. Как оказалось, повар здесь — ещё тот самохвал.

— Хватит! — протестует, когда её тарелка наполнена до краёв, разве что не высыпается. Ева хохочет, глядя на гору еды и закрывает покрасневшее лицо руками. — Мне столько за всю жизнь не съесть!

Снова смеётся, и этот высокий чистый звук весенним ручьём внутри разливается.

Только бы и делал, что слушал… С ума сойти можно, не иначе. Ева смотрит в свою тарелку расширившимися глазами, а я накладываю и себе ароматного, исходящего паром, рагу. Нужно отвлечься, потому что невозможно терпеть эту муку, когда она сидит напротив, вся такая юная и невинная, как майское утро. Зубы сводит от желания снова поцеловать её, но нет, не сейчас. Пусть поест хоть, а то светится вся, кости одни да бледная кожа.

Ева молчит, ковыряясь вилкой в тарелке.

Смотрю на её кисти, обмотанные бинтами, а внутри ярость закипает, от которой никак избавиться не могу, как не пытаюсь. И, вроде бы, никакого дела до этого быть не должно, но вот, гляньте-ка, злюсь, точно мне снова пятнадцать.

Никогда мне, наверное, не избавиться от той проклятой памяти, когда бледные ноги под столом увидел и испытал острое желание убивать. И если бы меня не оттащили тогда от Урода, я бы живого места на нём не оставил, но точно бы свёл в могилу.