Корабль призраков

Только прочтя всю тетрадь до конца, я поняла истинные причины этого жгучего интереса: старпом ассоциировал себя с убийцей! Если кто и был настоящим гомофобом, так это сам старпом. На последних страницах он даже не скрывал этого. Заочно втянувшись в смертельную игру, он сам стал маньяком. И даже внес несколько предложений по освежеванию жертв: маньяку удалось материализовать все самые тайные и самые страшные фантазии старпома. Самым же большим разочарованием для кроткого Васи оказалось исчезновение страшного ритуала: высшая сила перестала карать, и это вызвало плохо сдерживаемую ярость автора эссе Он был не готов к этому.

После подробных записей, датированных девяносто пятым годом, на странице появилось новое слово – когда.

Каждый год, накануне 30 июня, старпом уделял своему эссе гораздо больше времени, чем обычно. Эти записи не касались непосредственно убийств гомосексуалистов, они были нейтральны, даже невинны – какие-то мелкие проблемы, ссоры с любовницами, драки в общежитии, корабельные вахты, лов сельди.

Казалось, старпом занимал свой ум подобными пустяками только для того, чтобы хоть как-то скрасить ожидание. А он ждал. Ждал каждый год. Он выписал все бульварные газеты России и ближнего зарубежья. Он ждал малейшего сообщения, малейшей информации. Но ничего не происходило. И каждый раз, когда день тридцатого июня и следующие за ним сорок восемь часов были благополучно прожиты, он разражался только одним словом: “Сука!”

Серийный убийца оказался слабаком.

Он не оправдал Васиных ожиданий.

Последняя запись в тетради была сделана карандашом. Очевидно, мысль, которую старпом пытался изложить, пришла ему в голову внезапно и потрясла его. Она касалась цветочных лепестков Митько вдруг решил, что понял их предназначение. И я подумала, что он не так уж не прав. Серийный убийца не был гомофобом. Более того, по мнению старпома, он оказался скрытым гомосексуалистом. И каждый раз бросал цветы на могилу своей гомосексуальности, в которой не мог признаться! Убивая порочных людей с их порочными страстями, он каждый раз убивал себя.

Убивал и не мог убить. Дневник обрывался на фразе, написанной неровным, пляшущим почерком: первый раз старпом изменил себе. Фраза была короткой, она состояла из четырех слов: “Ты меня предал, хрен!”

…Только захлопнув последнюю страницу дневника, я поняла, как устала. Я пролежала на кровати час, без единой мысли в голове. Без страха, но и без сострадания.