Корабль призраков

Государственное и подсудное!"

"– И почему только у нас все государственные дела всегда бывают подсудными? – обезоруживающе улыбнулся Лаккай, как истинный российский политик, налегавший на бутерброды с икрой.

– Оставьте ваши замечания при себе! – Распопов казался не на шутку взволнованным, он и не скрывал эмоций. – Я их всех под суд отдам!

– Ну, сначала нужно найти тех, кого вы собираетесь отдать под суд, – рассудительно сказал Антон. – Лично мне эта ситуация совершенно непонятна.

– Я знаю только то, что двигатель не работает.

– Это просто бред какой-то! Это невозможно. – Нервы у губернатора оказались неважными. – Что значит – “замерзнуть”? Я заплатил бешеные деньги…

– Уж не из бюджета ли вашей многострадальной области? – снова подал голос Лаккай.

На этот раз Распопов даже не удостоил Лаккая взглядом.

– Я заплатил бешеные деньги, впрочем, как и все здесь присутствующие… И что получается в результате? Мы стоим посреди моря, обездвиженные и лишенные возможности позвать на помощь… Как знаете, а по приезде я буду вынужден прикрыть это туристическое, с позволения сказать, агентство! Они у меня будут кровью харкать… Я их по судам затаскаю!

– Руки коротки! – Муха тоже решил ввязаться в дискуссию.

– Что? – не понял губернатор.

– Руки коротки, говорю. До суда еще добраться надо. Передай-ка мне колбаски, папаша!

Губернатор так покраснел, что на секунду мне показалось, что его хватит апоплексический удар. Он подошел к Мухе и потряс кулаками у него перед лицом:

– Ты как со мной разговариваешь, щенок?!

– О, видишь, роднуля, наши позиции стремительно сближаются. – Муха допил джин и рыгнул прямо в лицо Распопову.

Как ни странно, но это удивительным образом подействовало на губернатора: он моментально замолчал и удалился в противоположный от меня угол кают-компании.

– Не хватало, чтобы мы сейчас начали оскорблять друг друга – Антон снова призвал всех к порядку. – Это нисколько не объясняет нам случившегося. Неужели ни у кого нет мало-мальски приемлемой версии?

– Лангольеры? – тихо сказала Карпик. Так тихо, что ее услышали все. Даже толстый Альберт Бенедиктович, слопавший под шумок уже десяток бутербродов, перестал жевать.