Константа

Вот того, что опутывает тяжестью не только вены, но и мысли, утяжеляя их все сильнее, когда снова двинулась по эрекции. Но промолчал, когда настойчиво надавила на его плечи, подсказывая лечь на спину, одновременно чуть приподнимаясь на нем, чтобы убрать ткань, нагретую жаром кожи, его и моей.

Коснулась эрекции, сжала. Кожа исходит жаром, как и он сам, как и то, что в его глазах, снова плавя золото, где почти мольба. И осторожно опустилась на него сверху, сжимаясь от стремительно разрастающегося чувства распирания, крадущего дыхание и пускающего дурман в кровь и разум, все более распыляющийся от вида того, как он с силой прикусил губу и его глаза подернулись поволокой.

Остановилась, заставляя себя сделать вдох, кислорода во вскипевшей крови и так было мало. Он осторожно сжал ягодицы и сжал сильнее, когда двинулась на нем, снова задерживая дыхание и подавляя порыв откинуть назад голову, в которую копьем ударило яркость удовольствия, горячего, тяжелого, сжимающего мышцы и запускающего сердце в неистовый ритм.

Приказывая взять такой же. Но это было слишком. С каждой моей попыткой ускориться, ощущала слишком быстрый подвод к своему финишу, пропитанного его запахом, его жаром, мерцанием расплавленного золота.

Костя усмехнулся пересохшими губами. Приподнялся на постели, крепко обхватил за талию и сбросил с себя на прохладу простыней, тут же упав сверху. Движение его бедер было резким и меня выгнуло и повело под ним. Под его руками. Одной, переплетенной с моей, заложенной над моей головой, вдавив в подушку, и второй, стиснувшей бедро ноги, обхватившей его за торс.

Ее, этой рукой, повел по моей коже кончиками пальце. По боковой стороне бедра и выше, уходя на живот, по нему снова выше, по вздымающимся ребрам, кзади, за спину, подхватывая, приподнимая на постели, когда вновь двинулся вперед, одновременно углубляя поцелуй, срывая дыхание, сердце и свое имя себе в губы.

Чувство тока внутри острее, они почти лезвием, почти отправляя в паутину парализации любую способность мыслить из-за его силы, когда вдавливал собой в простыни, от ощущения сплетенных пальцев над головой, от вкуса его поцелуев, его горячего дыхания, обжигающего мою и без того пылающую кожу.

Дышать было все тяжелее, все сложнее удерживать разум, когда все внутри сплеталось в спирали нарастающего удовольствия, жара, путающего мысли, сжимающего мышцы, сложившееся только в одно имя, срывающееся с покусанных, пересохших губ.