Константа

Откинувшего голову назад и прикрывшего глаза. Что там в них было — не видела. Но не препятствовал. С трудом встала ровнее, опираясь бедром о край стола, сгоняя горячую тяжесть, растворившуюся в венах и чуть было полностью не накрывшую сознание.

Костя, на мгновение с силой прикусив губу, открыв глаза, взглянул на трезвонящий на краю стола телефон. Полностью в самообладании, ни на лице ни в глазах нет и тени того, о чем думал и что хотел сказать, только оттески сходящего возбуждения. Отклонил вызов, посмотрел на меня, мягко улыбнулся и, попросив принести сменное белье, направился в ванную, а то его уже ожидают внизу.

Осело внутри что-то такое. Вот если бы требовать стал или уговаривать, или выяснять, но нет. Все просто: отказала, он настаивать не станет. Вот это белесым налетом чего-то, напоминающего не то вину, не то стыд. Непонятное совершенно, но нехорошо так стянувшее в подсознании уже измученный ящик с помидорами.

Константин Юрьевич застегивая манжеты вышел из ванной через несколько минут.

Вынув из лопатника карту, положил ее передо мной, сидящей в его кресле (уже оттертом от следов эротического преступления против обшивки) и потягивающей остывший кофе, с интересом читая какой-то бессвязный бред в его бумагах. Заявил, что через полтора часа мне будет подана карета с кучером и стражами, с которыми мне предстоит отправиться на закупку материально-технического оснащения для своего болида, но компанию мне в шопинге на этот раз он, увы, не сможет составить, но будет болеть за меня всей душой. И, подхватив бумаги, направился в коридор, предварительно чмокнув меня в темечко.

— А сколько можно потрат… — только начала задавать вопрос я, облокотившись плечом о стену, пока он деловито душился вкусными вонялками перед зеркалом.

— Безлимит, — обозначил он, кратко посмотрев в мое отражение и распахивая дверь, рядом с зеркалом, где была еще одна гардеробная, с башмаками и одеждой, предназначенной для ненастья на улицах.

— Это значи…

— Да, это значит безлимит, — невозмутимо подтвердил Костя, усаживаясь на пуфик и обувая красивые башмаки.

Я, с грустью глядя на него, подумала, что ну, да. Его умственные способности в двадцать восемь лет в сотку мультобачей оценили и что-то мне подсказывает, что дяденька с тех пор прокачался немного.

Почесала репку, размышляя, как бы аккуратно спросить мистера «я-за-все-плачу» о своем холодном кошельке, который у меня отобрал дядя-депутат в психушке, а потом так и не отдал.