Конокрад и гимназистка

Так что, братец, долю мою из твоего оборота изымай и наличными — вот сюда, — он постучал ладонью по столу, — а со своими капиталами — сам соображай. Ясно излагаю?

— Яснее некуда, — задумчиво протянул Индорин, — да только вот где я такую сумму…

— Плевать — где и как! — перебил его Гречман. — Ты даже эту песню не заводи. Принесешь и вот сюда положишь! — Он еще раз пристукнул по столу ладонью.

Индорин в ответ только глубоко вздохнул и больше не возражал. Опустил голову и принялся отщипывать кончиками пальцев крошки от рыбного пирога.

Отщипывал и ронял их на стол, не донося до рта. Индорин понимал: Гречман готовится к худшему, может быть, смирился и уже попрощался со своей хлебной должностью. Выходило, что надеяться ему, Индорину, надо теперь только на собственные силы, а это обстоятельство становилось уже печальным.

Крошки от рыбного пирога все гуще устилали стол.

7Эх, до чего же веселым и шумным был колыванский базар в это солнечное воскресенье в самом начале марта! Еще с вечера, как только утихла метель, в округе потеплело, а утром погода и вовсе так оттаяла, так разнежилась, что всем стало ясно: весна.

Потому и на базар народ густо потянулся довольным, улыбчивым и благодушным. А как иначе — зиму, слава богу, пережили, солнце сияет в небе, как пятак начищенный, и кажется, что жизнь вместе с погодой поворачивает в лучшую, более теплую и ласковую, сторону. Голоса людские и конское ржание звенели в прозрачном воздухе по-особенному чисто и громко.

А еще слышно было, как, надрываясь, по-весеннему задорно горланили петухи.

Фрося ничего не видела и не слышала, потому как владела ею одна-единственная забота: с самого раннего утра толкалась она в тесном многолюдье, пробиралась вдоль торговых рядов и все искала глазами ловкую фигуру Васи-Коня, все ожидала: вот мелькнет он в толпе, пробираясь своей неслышной рысьей походкой, вот повернет настороженно голову, чтобы оглянуться…

Но Васи-Коня нигде не было.

Даже в дальнем углу большущей базарной площади, огороженной высоким забором из жердей, где торговали лошадьми и яростнее, чем на всем остальном базаре, спорили о ценах, знакомой фигуры не маячило.

Фрося совсем уже измаялась, ноги от бесполезного хождения гудом гудели, и она, выбравшись на безлюдное место, присела на толстую колоду, чтобы перевести дух. Развязала тугой узел цветастого полушалка, повернула лицо к солнцу и прижмурилась от яркого света, который так щедро скользил из поднебесья на землю.