Колыбельная для смерти

– Я сам дошел.

– Вдвойне повезло! И что сам дошел, и что прямиком к Павлу Игнатьевичу.

– Кто он такой? – спросил Дэн, но вовсе не из интереса. Разговор поддерживать было сложно, но это был единственный способ отвлечься от мучительной дороги.

– О, ты, наверное, не местный, раз не знаешь, кто такой Павел Игнатьевич. А он в прошлом – известный врач! Почетный хирург. В столице работал когда-то. Сейчас местных жителей на дому лечит. Если бы не та история пять лет назад…

– Серег, хватит болтать, – сердито оборвал медбрата фельдшер.

– Да я не болтаю, – обиделся тот. – А о Свербском Павле Игнатьевиче лучше пусть больше людей узнает! Может, когда-нибудь справедливость и восторжествует.

– О каком торжестве ты говоришь, Серег! Павел Игнатьевич здесь уважаем и любим. И это его выбор – уехать к нам из Москвы и не работать больше в больнице.

– Выбор! – возмущенно фыркнул Сергей. – Его заставили сделать этот выбор! Вы же знаете, Дмитрий Степанович, что еще моя бабушка работала со Свербским.

И она всегда повторяла, что Павел Игнатьевич – врач от бога! А из-за какого-то толстопуза с ним так обошлись…

– А что случилось? – вклинился в разговор Дэн.

– Да умерла лет пять назад одна актриса. Не очень известная. Но жена какого-то влиятельного мужика. Не вина Свербского была. Но обвинили его. И сделали так, чтобы он оставил больницу. Ушли его на пенсию, в общем. Если бы не это, он бы еще работал и работал. И скольких бы пациентов спас!

Свербский. Отчего-то редкая фамилия показалась Дэну знакомой.

Может, он ее слышал когда-то дома? Мама до пенсии работала медсестрой в столичной больнице и наверняка знала о таких светилах, как этот Павел Игнатьевич.

– Ну, все, подъезжаем, – сказал фельдшер с излишним энтузиазмом, словно его тяготил разговор. – Заканчиваются твои страдания, парень.

– Похоже, только начинаются, – возразил Дэн. И оказался прав.

Бесконечная ночь выплеснулась в такое же бесконечное и мучительное утро. Его куда-то перевозили, ощупывали, светили в глаза фонариком, заставляли следить за молоточком, гипсовали и бинтовали поломанную руку.

Потом вообще его засунули в навороченную и супердорогую «трубу», наличием которой областная больница чрезвычайно гордилась. Дэну, любившему пространство, в «трубе» было невыносимо. Умный аппарат пищал, тарахтел и выл, и все эти звуки только усугубляли боль в голове. А когда под конец раздался стрекот, Дэну показалось, что его мозг прошивают швейной машинкой.