Колокола судьбы

За всё своё лесничество я только раза четыре и побывал там. Да и то дважды — после первых снегов, когда гадьё в спячку уходило.

Он хотел сказать еще что-то, но из ельника вдруг донесся сухой, ревматический треск веток. Партизаны переглянулись. Треск повторился, и люди, привыкшие прислушиваться ко всему, что происходит вокруг, «читая» звуки леса, безошибочно определили, что ветки трещат под ногами человека. В следующее мгновение все трое снова оказались в густой омертвевшей траве, приготовили оружие и замерли, внимательно всматриваясь в черневшие впереди заросли.

Только сейчас Беркут осознал, что, располагаясь здесь на отдых, они нарушили святую заповедь партизан: никогда не устраивать привалы на полянах, на открытой местности, тем более если неподалеку виднеются заросли. На такой поляне они, конечно же, могут оказаться великолепными мишенями, а сменить позицию будет трудно.

Поняв свою оплошность, они начали бесшумно отползать-пятиться назад, к камням, между которыми кое-где выпячивались молодые сосенки.

— Лежать на месте! Кто вы?!

Каким же знакомым показался Беркуту этот голос! Словно не из чащобы донесся он, а из самих воспоминаний. И принадлежать он мог только Крамарчуку. Но Андрей отказывался поверить этому. Такого просто не могло быть! Слишком уж похоже на появление духа, вызванного его собственными грезами и заклинаниями.

"Теперь Беркут уже не сомневался, что человек, державший их в траве под дулом автомата, — Крамарчук. Только потому, что он упрямо не верил ни в каких духов, перед ним вдруг восстал нахрапистый дух его бессмертного сержанта из 120‑го дота. Но именно эта уверенность почему-то мешала позвать его, окликнуть и вообще что-либо предпринять.

Прямо под стволом его шмайсера медленно проползла длинная, полуоблезлая какая-то змея, как живое подтверждение того, о чем только что говорил Гандзюк.