Колокола судьбы

— До линии фронта километров сто сорок — сто пятьдесят. Рядом село. Вокруг фашисты…

— Так уж и вокруг? — негромко заметил Беркут, как-то сразу обретая силу воли и ясность ума. Ему стыдно было сознаваться самому себе, но в самолете он оказался впервые в жизни. И когда их неожиданно начали освещать прожекторами и расстреливать из зениток, Андрей почувствовал себя так, словно завис над вражескими позициями в корзине воздушного шара.

Враги стреляли, а он, смешной и беззащитный, болтался над ними, сжимая в руках совершенно бесполезный в этой ситуации автомат, и молил Бога и судьбу, чтобы пронесло, не попали, не разнесли в клочья… Но сейчас ощущение этой кошмарной беспомощности проходило — он снова на земле.

— Да, вокруг, — негромко подтвердил пилот. — Они вели нас прожекторами до самой посадки. А значит, через полчаса наверняка будут здесь.

«Так уж и через полчаса. Набежали, окружили. Паникеры!» — снова огрызнулся Беркут, но уже про себя, чисто по-детски радуясь тому, что самолет все-таки приземлился.

— Взлететь мы уже не сможем, я верно понял? — спокойно спросил он, поднимаясь и проверяя автомат. Как ни просили партизаны оставить шмайсеры им, Беркут запретил улетающим оставлять оружие, помня, что впереди сотни километров захваченной врагом территории.

— Сможем — не сможем… Что гадать? Мы, конечно, попытаемся поднять машину, — ответил уже выглянувший из кабины бортмеханик.

— Так, ясно. Все из машины! Занять оборону в двухстах метрах от самолета! — вдруг ожил майор, сидевший ближе всех к пилотской кабине. Протиснувшись между Беркутом и кем-то из сидящих бойцов, он оказался возле летчика, открывавшего дверцу.

В лицо ударила наэлектризованная морозом струя колючего воздуха. Лицо посекло заледеневшими крупицами снега. Но вблизи — никого. Единственный ясно ощущаемый звук — завывание ветра. Ни луны, ни звезд не было, однако ночь выдалась довольно светлой: метрах в двадцати можно было рассмотреть любой силуэт.