Ты для меня?

— Она же…сестра моя!

Спирина отчаянно закивала головой, подтверждая каждое слово:

— К тому же, мы перестраховались на случай, если вдруг, родителям придет в голову мысль породниться нашими силами.

Воцарилась полнейшая тишина, в которой был бы слышен и взмах крыла бабочки.

— И каким же образом?

Осторожно. Вкрадчиво.

— Общеизвестным! — Глеб состроил такую гримасу, будто у него спросили несусветную чушь. — Покрестили нашего сына!

Если Глеб и планировал произвести фурор последним высказыванием, то своей цели, парнишка определено достиг.

Повисшая тишина ошеломляла. Стихла даже музыка. Выражаясь коротко и по существу — у коллег, наверняка закипел мозг, от всего вышесказанного. Люди познали истинное значение термина — шок! В чистейшем, с*ка, виде!

Девушке стало совсем не до шуток. Во-первых, она убедилась окончательно, что Герман, все же присутствовал на вечеринке. Иначе, накрывшее ее цунами чужой ярости, отчаяния и боли, проявившееся как самый настоящий толчок в сердце, объяснить было нечем.

Во-вторых, Лера знала наверняка, что сидел он совсем рядом. За одним столиком, с родителями, Тереховым, Смирновой и Покровской. Два стула пустовали — очевидно, их с Глебом места. Теперь она это видела. И столь четко, словно стояла в каком-то метре от мужчины.

Сейчас, Давыдов не просто удерживал ее взгляд, заставляя замереть от напряжения, и забыть об остальных участниках торжества. Куда там! Их «гляделки» он превратил в самый настоящий поединок. Смертельную схватку, из которой ей никогда не выйти победителем.

Только держись! Держись, дьявол тебя подери!

Лера с достоинством выдержала, колющий точно скальпелем, ледяной взгляд с явным привкусом металла. Разве что, чаще дышала, да губы терзала, кусая чуть ли не до крови, выдавая себя с головой . Послышался страшный скрежет. Словно когтистой лапой, не щадя, с нажимом, прошлись по ребрам изнутри, раздирая мышцы.

А, нет! С таким звуком стеклянный стакан, сминаемый левой рукой Германа, разлетелся вдребезги, под гнетом его дикой и необузданной мощи.

Осколки впились в мягкую плоть, и спустя мгновение, белоснежная скатерть окрасилась багрянцем. Лера вздрогнула, будто от сильнейшего удара, ощущая его боль, как свою собственную. Давыдов не шелохнулся, словно и не заметил вовсе. Продолжал смотреть, все так же пронзительно. Не мигая. А кровавое пятно на столе становилось все больше. Она прослезилась, едва сдерживаясь от душераздирающего вопля.