Клубничное искушение для майора Зубова

Я теперь не могу вести себя, словно на курорте завела необременительный романчик.

Я теперь не одна тут.

Конечно, учитывая его тяжелый характер и такую же пробивную мощь, которую моя Машка называла не иначе, как деревянным лбом, это будет непросто.

Но я справлюсь.

В конце концов, война план покажет, так?

Настроив себя таким позитивным образом, я просидела на лавочке остаток отведенного для пребывания Соньки в саду времени и побежала к воротам сада, едва увидев, как распахнулась дверь, выпуская воспитательницу и ворох мелких, похожих на разноцветные веселые бусинки, ребятишек.

Моя звезда была довольной и радостной.

Вот только прижималась ко мне неожиданно сильно.

— Мама… Я скучала…

Сонька тяжко вздыхает, но потом отпускает меня, смотрит пристально:

— Я пойду еще погуляю?

— Конечно, моя хорошая, — я торопливо надеваю на маленькие ладошки перчатки, и дочь убегает играть с другими ребятишками.

А я подхожу к воспитателю.

— Все прекрасно, — уверяет она, — Соня — очень общительная, заводила. Она не выглядит ребенком, не бывавшем в детском саду, очень свободно себя ведет, не зажимается.

Поясняю, что Соня привыкла находиться без меня, под присмотром родственников.

— Ну тогда завтра приводите с самого утра. Посмотрим. Если будет плакать во время сна, то позвоню вам. Предупредите начальство, что, возможно, завтра вы поработаете неполный рабочий день.

— Хорошо.

Дожидаюсь, пока Соня наиграется, забираю ее домой.

Как будет, так и будет.

Как себя вести, как представлять Соне незнакомого дядьку, если придется это делать, не думаю. Посмотрим, как себя сам дядька поведет.

Но делать ничего не приходится. Зубова под дверью не оказывается, и в течение вечера он тоже не звонит и не приезжает.

Это хорошо?

Наверняка.

Конечно, внутри у меня что-то такое скребет, грызет… Но, оптимально, это самый лучший вариант. Правда, самый лучший.

Вечер мы проводим чудесно. Разговариваем, кушаем, играем в куклу, которую я купила Соне утром.

Затем моемся и ложимся спать вместе.

Обнимая свою дочь, слушая ее мерное спокойное дыхание, я опять начинаю плакать. В этот раз без прежнего надрыва. Тихо и светло.