Спасти 6-го

Ты вылитый он

25 февраля 2000 года

Джоуи

Мои самые ранние воспоминания о детстве начинаются с третьего дня рождения. Может, до тех пор дела в нашей семье шли просто замечательно, но наверняка не скажу, поскольку в памяти отложилось только плохое.

Сейчас, в десять часов вечера пятницы, разняв очередную родительскую драку, я вспоминал только всякую хрень.

Пока меня корежило от невыносимой боли (болело даже в тех местах, где, казалось бы, болеть не должно), в голове снова и снова прокручивались самые паршивые воспоминания детства.

— Поплачь, Джоуи. Поплачь, малыш, в этом нет ничего страшного, — шептала мама, поглаживая мою костлявую ручонку.

От прикосновения теплых, мягких пальцев в животе что-то сжималось.

Как сильно она заблуждалась.

В очередной раз.

Злющий как черт на нее и на весь гребаный мир, я стиснул зубы, задвинул эмоции на задний план и сосредоточился на деле — деле, которым не занимался никто из пацанов в моей школе.

Качая на руках грудного Олли, я кормил его из бутылочки и, наученный мамой, напряженно высматривал первые признаки газов.

Сама она была не в состоянии.

Кто бы сомневался.

Послеродовое кровотечение, мать его!

Точнее, послеродовое избиение.

Вчера отец отлупил ее до полусмерти, потому что малыш никак не хотел успокаиваться.

Честно говоря, я думал, она не оклемается.

Картина прочно засела у меня в голове.

Кровь.

Вопли.

Осознание собственной беспомощности.

— Где подгузы? — спросил я, когда маленький засранец опустошил четыре унции смеси. — Он обделался.

— Давай я переодену. — Кряхтя, мама села в кровати.

— Лежи, — велел я, содрогаясь от мысли о том, чтó выходило из ее утробы буквально пару дней назад. — Сам справлюсь.

Заприметив упаковку с подгузниками, я потянулся за ней, не выпуская из рук младенца.

— Тихо, пухляш, потерпи. — Я опустил извивающегося новорожденного на кровать и аккуратно стянул с него ползунки. — Сейчас мы все исправим.

Он не сводил с меня своих огромных, умильных глазенок, и я досадливо поморщился.

— Не смотри так.

"— Ты будешь замечательным отцом, — срывающимся голосом проговорила мама.

— Лучше сразу сдохнуть.

— Джоуи...

Хоть бы она замолчала.

От звуков ее голоса боль возвращалась.

Невыносимая, мучительная боль.

— Джоуи, пожалуйста.

Превозмогая себя, я повернулся к матери. От увиденного сердце ухнуло куда-то вниз и разлетелось на осколки. Выглядела она как живой труп.

В очередной раз.