Клад последних Романовых

 — Он протянул мутноватый стакан, подождал, пока Клавдия Михайловна сделает несколько глотков, и снова подал голос: — Я говорю, очень жаль, что вы ничего не сумели вспомнить, потому что, будучи в браке с главным валютодержателем, человеком, который принимал непосредственное участие в сокрытии теперь уже народных ценностей, так необходимых сейчас нашей стране для подъема промышленности, для строительства социализма, светлого будущего каждого гражданина, вы не желаете помочь своей Родине.

— Я желаю! — горячо воскликнула напуганная, растерянная Клавдия Михайловна.

"Второй удар почему-то больше не испугал. Клавдия Михайловна успела заметить, как к ее лицу подлетает кулак, и даже успела как-то собраться. Да, теперь ее будут бить, и надо это выдержать, ради сына. Ради ее мальчика. Надо терпеть и стоять на своем. Ее никогда прежде не били. Она никогда в своей жизни не видела, чтобы били женщину. В прежней жизни.

В камеру ее волокли почти бесчувственную. У нее было разбито в кровь лицо, болели все внутренности, голова, но она держалась. Признаваться нельзя, тогда расстрел или еще худшие мучения. Надо держаться.

Когда ее приволокли в камеру, она даже не сразу заметила, что теперь была в ней не одна.

— Попей. Попей немножко, — услышала она неожиданно возле самого уха, и чья-то мягкая рука, бережно приподняв ее голову, поднесла к губам кружку.

Клавдия Михайловна сделала пару глотков, захлебнулась, долго болезненно откашливалась.

— Бедная моя. Бедная, — приговаривал голос, поддерживая ее голову. — Отлежись немного, я тебя на нары перетащу.

Сокамерница оказалась очень худой, совершенно седой женщиной, если бы не голос, Клавдия Михайловна приняла бы ее за глубокую старуху.

— Что, не нравлюсь? Страшная? — не зло, с горечью спросила женщина. — А ведь мне только сорок исполнилось. Когда забирали, ни единого седого волоса на голове не было. А теперь? Баба-яга.

— А за что тебя забрали? — робко, едва шевеля разбитыми губами, спросила Клавдия Михайловна, отчего-то переходя с незнакомкой на «ты».