Клад последних Романовых

Панов был не из тех людей, которые поддаются на столь примитивное давление. Он уволил вас, причем сделал это без всякого скандала, и пригрозил, что если вы не одумаетесь, вами займется служба безопасности.

Барышников слушал рассказ майора, сцепив зубы и очевидно с трудом удерживая себя в руках. Каким бы мерзавцем он ни был, но в выдержке и хладнокровии ему было не отказать.

— Чушь и враки, — глядя в глаза майору, проговорил Барышников. Очевидно, что все переговоры с Пановым он предусмотрительно вел без свидетелей.

— Да нет.

Барышников смотрел на майора, выставив вперед подбородок.

— Не было никакого продолжения. После его расставания с Елизаветой нам было неудобно работать вместе, и я попросил меня перевести. Он согласился, но просил подождать пару дней, пока другой водитель не выйдет из отпуска. Я обещал подождать.

— А по моим сведениям, на вашем переводе настаивал Панов.

— Я попросил его о переводе. Он дал распоряжение начальнику отдела перевести меня. И все. И больше ничего не было.

— Не было, тогда зачем вы приехали к Панову в ночь убийства, да еще и Василькова с собой прихватили? — Это был чистой воды блеф.

Сейчас, во время допроса, четверо сотрудников отдела по приказу майора искали свидетелей, видевших Василькова или Барышникова в вечер и ночь убийства возле дома Пановых или выходящих из собственных квартир, садящихся в машину, вообще видевших их вместе в тот вечер.

— С кем? К Пановым? Когда? — По тому, как побледнел Барышников, как заметался его взгляд, майор понял, что попал в точку.

— Не отпирайтесь, Барышников, у нас есть свидетели, да и Васильков сейчас в соседней комнате пишет признательные показания, — стараясь сдержать облегчение, проговорил майор.

— Вранье! — выплюнул в лицо майору Барышников.

— Ошибаетесь. Сегодня днем я лично навестил вашу сестру, там же находился и ее приятель, у нас был долгий доверительный разговор, — чуть иронично пояснил майор. — И теперь они оба излагают собственные версии случившегося в соседних кабинетах.

— Да нечего излагать, ясно? Нечего! — завертелся на стуле Барышников, и его грубоватое лицо обрело наконец-то свое природное выражение, довольно неприятное, надо признать.