Клад последних Романовых

Демьян Григорьевич внимательно рассмотрел дом, затем прогулочным шагом зашел во двор, двор был невелик, посреди двора круглая клумба. Вокруг две скамейки, и никого, ни одной живой души.

Демьян Григорьевич озабоченно нахмурился, достал папироску и, присев на лавочку, закурил, пытаясь справиться с разочарованием. В этом большом, парадном, незнакомом городе он чувствовал себя неуверенно, как потерявшийся ребенок. Он с тоской рассматривал многочисленные окна и гадал, за которым из них проживает Екатерина Львовна Гагарина.

"Но сидел так Демьян Григорьевич недолго. Дворник, заметив в окно, что во дворе появился посторонний мужик в плохоньком костюме, с заправленными в пыльные сапоги брюками, насторожился, а увидев, как пристально тот рассматривает чужие окна, прихватил метлу, свисток и вышел во двор.

— Вы, гражданин, извиняюсь, к кому? — подойдя к Демьяну Григорьевичу и нависнув над ним как скала, строго поинтересовался дворник.

— Я? — смутился от неожиданности Демьян Григорьевич, дворник появился столь внезапно, что у него все мысли разлетелись, как вспугнутые воробьи.

— Я тут одной вашей жилице письмо привез, — дергая себя смущенно за нос, проговорил Демьян Григорьевич, поглядывая на дворника, — да вот не знаю, как вручить. — И он тяжело вздохнул.

Дворник, почувствовав за тяжелым вздохом «историю», боевой пыл умерил и, прислонив метлу к скамье, присел рядом.

— А что за жилица-то, может, я знаю, подскажу. Я при ентом доме уж лет двадцать с лишком в дворниках, всех жильцов наперечет знаю, кроме тех, что недавно въехали. А пожалуй, что и их. Так кому письмо-то?

— Гагариной Екатерине Львовне, — без запинки ответил Демьян Григорьевич.

— Екатерине? Ну, знаю. А в чем трудность?

— Знаешь? — обрадовался Демьян Григорьевич. — А как у нее со здоровьем и вообще?

— Как, как, когда она, почитай, восьмой десяток разменяла.

— Да нет. Тут другое, — пригорюнился Демьян Григорьевич. — Письмо это ей племянник написал.

— Племянник? Она ж вроде одинокая, — удивился дворник.

Очень хорошо, сдерживая радость, подумал Демьян Григорьевич.

— Вот, то-то и оно.