Кинжал Немезиды

— Олинф… побережье, одна башня… Гора Афон… Лемнос… Лесбос… Хиос… Самос… Лерос… Кос… Родос… Да провались он! Потом море… Нужны башни на побережье… Талава, будь она неладна, и еще один городок — мечта логопеда, Кувалапашша. Это же Фетхие, если мне память не изменяет. Ах, какую баранину я там когда-то ел! Потом нужна целая цепь башен по берегам Лукки и Тархунтассы… Вот до этого мыса южнее Аланьи. Тут до Кипра совсем недалеко, гелиограф добьет точно. Кирения — самая северная точка острова. А от Кирении до Энгоми и вовсе рукой подать.

Я почесал затылок и обхватил голову руками.

— Угарит — ерунда, можно будет с гор в ясную погоду сигнал послать. Но вот с Сицилией как быть? — вздохнул я. — Это же ведь по всему побережью Пелопоннеса идти нужно. А потом острова Одиссея, пиратская Керкира, за ней островок Отони. Там уже можно залив Отранто пересечь лучом света. М-да-а… Задачка! И ведь куда ни плюнь, в Родос попадешь. Не объехать его и не обойти. Как же мне эту бабку зловредную уконтропупить? Что-то на Феано невелика надежда.

Не ее это уровень. Если она с мятежной микенской знатью решила связаться, то конец девчонке. Нипочем не выберется. Эгисф уже войско собирает, дорогих гостей ждет…

— Па! — Ил теребил меня за пояс. — Пойдем солнышко ловить. Тебя все ждут!

— Пойдем, сын, — кивнул я.

Нам пришлось задержаться, потому что во дворце было не протолкнуться от богатого бабья. Я ведь совсем забыл. У нас сегодня важнейшее мероприятие: дегустация мыла, производство которого я поставил на поток.

Разодетые в разноцветные тряпки женщины передают друг другу пробники, макают руки в чаши, намыливают их и потом нюхают с самым глубокомысленным видом. Хороводит здесь, как ни странно, египтянка Нефрет, до этого в светской жизни незамеченная. Египтяне — патологические чистюли, а их парфюмерному производству не одна тысяча лет. Они регулярно моются и удаляют волосы с тела. Даже их женщины стригутся налысо, закрывая макушку париком. Их жрецы заходят еще дальше. Они сбривают брови и выщипывают ресницы. Бр-р…

Нефрет, недовольно скривившая кукольное личико, отставила вдруг кусок мыла, который нюхала до этого и застрекотала что-то, упоминая названия трав, большую часть которых я даже не слышал. Вавилонянин, который был безмерно ревнив к своему ремеслу, сегодня выглядел непривычно. Представьте себе статую, которая носила бы следующее название: Недоверчивая обида непонятого творца, переходящая в робкий, подобострастный восторг.