След пираньи

Но физиономия исполнилась очень уж нездорового, синюшно-бледного колера, а в пот бросало так, что даже борода промокла и повисла пегими сосульками. Даже на разделявшем их расстоянии Мазур слышал, что поганый старец хрипит, словно запаленная лошадь, становясь все бледнее. А ведь, пожалуй, не дойдет, еще километров семь, не меньше…

Сняв с пояса флягу, Мазур тяжело поднялся, остановился над Джен и, аккуратно наклонив горлышко, пролил ей на лицо тоненький ручеек. Она моментально открыла глаза, села:

– Какого черта, всю косметику… – и старательно принялась промакивать щеки платком.

– Это тест, – с ухмылкой сказал Мазур. – Если в такой ситуации женщина начинает беспокоиться о косметике, значит, умирать не собирается, и можно бежать дальше…

– Ох… – простонала она, падая навзничь.

– Вставай, – безжалостно сказал Мазур. – Пора… Майор!

Цепочка выстроилась в прежнем порядке, но Кузьмич, едва его подняли за скованные сзади руки, осел со стоном, вытянул ноги, прислонившись спиной к стволу и немилосердно пачкая сюртук смолой.

– Встать. Вперед. Прикончу.

Мимо них пробежал рысцой замыкающий. Кузьмич не шелохнулся, молча смотрел на Мазура снизу вверх, и в глазах не было ни страха, ни мольбы – совершеннейшая пустота, ясное осознание финала, не обремененное протестом…

Они еще миг мерились взглядами. Потом Кузьмич, вяло шевеля бледными губами, прошептал:

– Руки хоть развяжи, дай перекреститься…

Вряд ли прижившийся при Прохоре бывший уголовничек играл – помня прошлое, Мазур не сомневался, что это все всерьез, и староверские замашки, и набожность.

Мазур, заведя руку за спину, большим пальцем сдвинул узкий металлический язычок предохранителя. Подобной минуты он ждал много дней, еще с той поры, как оказался на нарах в бараке, – но теперь, когда наступил миг расплаты, ровным счетом ничего не чувствовал.

Он лишь сказал негромко, отведя глаза:

– Суди, Господи, не по делам нашим, а по милосердию твоему…

И, одним движением переместив автомат из-за спины, нажал на спуск. Серия приглушенных щелчков.