Штрафник из танковой роты

Акушерка, несмотря на холод, осталась в одной кофте, завернула до локтей рукава:

— Не бойся, парень, мы сделаем все быстро.

Но осколок не поддавался. Кричать раненый не мог, только сипел. Один из танкистов, не удержав руку, отлетел в сторону. Ошалевший от боли человек оттолкнул Батаеву.

— Держите, мать вашу… — заорала она.

Теперь навалились вшестером, и я в том числе.

Впервые видел, что у человека могут быть такие расширенные зрачки. Осколок наконец поддался, и женщина рывком вытащила его. Крупный, величиной с гороховый стрючок.

— Вниз лицом его!

Крови вытекло много. Потом акушерка долго возилась с ним, промывала рану. И что меня больше всего поразило — отсасывала ртом через стеклянную трубку кровь, что-то еще, сплевывая в тряпочку, и внимательно разглядывала содержимое. Я не выдержал, а Шуваев налил в кружку самогона и протянул ей вместе с кусочком хлеба.

— Ну-ка, прими, Клавдия, чтобы заразу не подхватить.

Акушерка выпила. От хлеба отказалась, а потом долго полоскала горло теплой водой.

— Я бы так не смог!

Потом взялась за обожженного механика-водителя Дудника, которого тоже пришлось крепко держать. Срезала ланцетом клочья сапог, одежды, обгорелой кожи. Танкист вскрикивал от боли, но вытерпел получасовую пытку, почти не шевелясь, только хватая пальцами пучки хвои и земли. К концу операции у танкиста стали закатываться глаза. Клавдия сильно ударила его по одной, другой щеке: «Очухивайся, браток! Тебя дома дети ждут».

Клавдия Марковна пробыла у нас сутки. Узнали мы причину ее ненависти к бригадиру. Во время июльского призыва некоторым специалистам на лесопилке, молочной ферме, колхозным руководителям дали временную отсрочку. Но не всем.

На ночь мы оставили Батаеву ночевать в танке. Специально для нее привезли ватное одеяло. И в ночь умер красноармеец, раненный в горло. Акушерка даже из танка почувствовала хрип задыхающегося человека.