Штрафник из танковой роты

Завтрак он же и обед, состоял из кусочка масла размером со спичечный коробок и примерно такого же ломтика хлеба. Это были остатки продуктов, которыми обеспечил нас бригадир. Спасибо, неделю на его харчах сидели! Невольно вспомнился Пашка. Князьков аккуратно заполнял журнал боевых действий батальона, хотя от батальона даже взвода не осталось. Слюнявя химический карандаш, переспрашивал:

— Немецкий броневик, значит, подбил?

— Зацепил, — честно признался я, — но двигался он кое-как. Фрицы, считай, на руках его выкатывали.

— Немцев сколько уничтожил?

Этого я не знал. Вместе с Игорем выпустили двадцать с лишним снарядов. Еще я стрелял из пулемета, а Игорь из автомата.

— Штук семь-восемь уделали, — подумав, отозвался я.

— Наверное, больше. Вы долго стреляли. Или не целился?

— Целился. И попадал, — возразил я.

— Запишем тогда так. Подбит бронеавтомобиль системы «Хорьх», уничтожено девять немецких солдат.

Я расписался. Лейтенант уже собирался встать, потом глянул на меня:

— А про дружка твоего, Кутького-Закутного, что написать? Самовольно оставил батальон, то есть дезертировал.

— Не знаю, — ковырнул я землю носком сапога.

— Зато я знаю. Закутный Павел совершил дезертирство, и ты не предотвратил это преступление. Ладно, идем."

"И снова долгий путь через голый октябрьский лес. Раненого сержанта Кружилина мы несли на самодельных носилках, меняясь каждый час. В книгах о людях, выходивших из окружения, особенно изданных в шестидесятых-восьмидесятых годах, этот путь нередко представлялся как полный схваток и отчаянных прорывов.

Окружение — штука тяжелая. Раненый был один, а нас восемь. Вроде и нести не так трудно. Но все танкисты получали контузии. У Войтика не гнулась рука. Кто-то оглох. У старшины Шуваева были обожжены ладони. Носилки мы сплели удобные, легкие, но вскоре убедились, что даже по часу нести не можем. Менялись каждые сорок минут.