Храм мотыльков

Ты ведь хотел мне сказать, что независимо от того, будем мы с тобой скрывать, что я желаю тебе доброй ночи, или не будем, рано или поздно об этом узнают твои школьные това… друзья – парни с девчонками. Потому что ты начнешь проявлять во внешний мир свои эмоции и чувства. А потом, есть большая вероятность кому-то проболтаться, с чего это все началось.

Я верно тебя понял?

– Да, робот."

"– Хорошо. Я могу предложить тебе сделку. Ты не приносишь наши с тобой, как ты сказал, сантименты в школу, а я тебе буду рассказывать одну интересную историю в день перед сном о своих пациентах.

– А наши с тобой сантименты начнутся и закончатся только на «спокойной ночи» или еще что-нибудь? А то я слышал от одних ботаников, с которыми никто в нашем классе не дружит, только они сами между собой, что их отцы целуют в лоб перед сном и говорят им что люб… любя… Фу, меня сейчас вытошнит.

– Что стало причиной того, что ты считаешь это отвратительным? Я тебе скажу, Дон, как старший товарищ, что с этими детьми никто не дружит не потому, что их целуют перед сном, а потому, что других детей не целуют.

Они – белые вороны, которых стоит теперь загадить. Это я тебе скажу по-взрослому. Если бы всех детей в твоем классе целовали родители, а одного мальчика или девочку – нет, то жертвой тотальной нелюбви и неприязни в твоем классе стала бы она или он!

Но ты совершенно прав, что о таких вещах лучше не упоминать в разговоре. Пусть все в твоем классе дышат ароматом хорошенько пропотевших упаренных ног, раз они никогда не чувствовали запах самого хорошего в мире сыра.

Ног, которые мы, кстати говоря, вылечим запросто. Мазь! И на пороге раздевалки не нужно будет больше переживать.

Договорились?

– Да. Я уже не могу дождаться твоей истории. – Дон впервые за весь вечер улыбнулся, на его лице читалась радость предвкушения.

– Отлично.

Фредерик долго сомневался, стоит это делать сейчас или нет. Или, может быть, это сделать завтра, когда наступит удобный момент, скажем, прощание перед школой.

Доктор Браун подсел немного ближе к своему маленькому мужчине, изо всех сил обнял его голову и прижал к своей груди.

Его сердце билось с такой силой, что, казалось, Дону сейчас больно оттого, что грудь отца ритмично бьет в его ухо. Но Дон молчал. Он даже не пошевелился. И на мгновенье, спустя минуту, а может быть, даже две, когда эмоции начали стихать, а сердце вошло в свой прежний привычный ритм, доктор Браун прислушался, дышит ли Дон.

Он дышал, только дышал тихо, чтобы вдруг не всхлипнуть случайно.