Хмель свободы

Мы свой отряд создамо… Кого из наших можешь найти?

– Ну… Сашка Лепетченка, Григория, твово брата, Марка Левадного… и тых хлопцив, шо з Московського полка.

– А шо, они тут? Не вернулись в свою Московию?

– В приймах у наших баб. Гуляйпольски бабы, сам знаешь… дуже сладки.

Махно все больше хмурился. Лашкевич нечаянно, не подумав, напомнил о Насте. Даже известие о Московском полке нисколько его не обрадовало. Налил по стаканчику себе и Лашкевичу. Выпили.

– Про Настю ничего не слыхав?

– Ничого, – отвел глаза Лашкевич.

Махно еще больше помрачнел. Но надо дела делать. Тем более что известие об отряде Федоса Щуся подействовало на него как красная тряпка на быка.

– Свой отряд создамо, – повторил он решительно. – Где б нам собраться?

Лашкевич побарабанил пальцами по своему потертому портфелю.

– В Гуляйполи нельзя, – сказал он.

– Это понятно…

– Чого думаете? – вклинился в разговор Трохим. – Тут и соберемся. Сюда, в Терновый, з весны нихто не наведувався. Ни немци, ни варта, ни друга яка чертяка.

– Какие еще гетьманцы? – удивился Нестор. – Откуда гетьман?

– О-та-та! – развеселился Тимош. – Ты шо, газет не читаешь?

– Я в дороге уже больше недели.

– За цю недилю власть як раз и изминылась. Була ця… Центральна рада и так звани социалисты при них. Эсеры. А сейчас германци гетьмана поставылы. И все чин чином. Даже выборы якись устроилы.

Махно задумчиво спросил:

– Ну и какая разница: гетьман чи эсеры?

Лашкевич потер руки.

– Разница, як я понимаю, така. В Ради все ж такы булы социалисты-революционеры. Ну, хоть по названию. А гетьман Скоропадськый – генерал. Из панов, багатющий помещик. В Раде командував армией. И як став гетьманом, разогнав всех социалистив-революционерив к чортовий матери. У нас тепер уже не республика, а Украинська держава. Землю приказано вернуть панам. Ну и скот, плуги, словом, все, шо бедняки тоди взялы.

– Ну и ну! – покачал головой Махно.

Хозяин хутора согласно кивнул. Он-то знал, что бывает, когда разозлятся пчелы. Пчела себя не щадит: жалит, хотя, возможно, и понимает, что погибнет."

"– Но и це ще не все, – протирая вспотевшие стекла очков, моргая ставшими какими-то беспомощными глазами, продолжил Лашкевич. – Теперь кажный двор должен сдать птицю, хлеб, мясо, масло в пользу Германии. Репарация называется.