Хазарский меч

Пошли на них переложенные соломой и хворостом бревна от разобранных в Тарханове клетей – высохшее за много лет дерево обеспечит жаркое пламя. На малых крадах лежали по четыре-пять тел русов, убитых при сражении за городец, а на верх самой большой была водружена лодка. В лодке лежало тело того боярина, которого две немолодые вдовы обмывали и наряжали в дорогой кафтан. С ним были его пожитки – оружие, еще одежда, утварь, посуда. Блестел возле головы начищенный шлем, справа меч с золоченой рукоятью – такое сокровище, что только на небе ему и быть.

Когда привели женщин, русы уже закололи черного быка из тархановского стада; голову и ноги его положили в лодку, к ногам покойного, туша лежала в шкуре в ожидании разделки для поминального пира. В корзине сидел черный петух, к саням был привязан бурый пес – черного в Тарханове не нашлось."

"Глянув на пса, Мирава мысленно порадовалась, что у ее старого Ежика шкура песочно-желтая, а голова пепельно-серая и в погребальные спутники, проводники на тот свет, он не годится.

Нашла о чем тревожиться!

Русы стояли между крадами плотной толпой и ждали. Чуть в стороне горел костерчик из сучьев орешника и поленьев ольхи – это Мирава велела отрокам приготовить такой. Мирава шла первой, за Былемиром, и несла горшок, где внутри были два мешочка с травами. Ей удалось отыскать в Дивеиной укладке бешену-траву и ясенник. За нею Вербина и Годома вели под руки Уневу.

«Хорошо, не из наших кто», – сказала какая-то из кучки женщин, когда их выводили из Овчановой избы. Да, тархановские женщины не считали Уневу полностью своей – она ведь не прожила с ними и пяти месяцев.

Не успела родить дитя в Тархан-городце, а значит, не приобрела с ним настоящей кровной связи. Отдать ее русам было куда легче, чем Вербинину дочь Вересю, или Милочаду, или Утицу. Или даже ее, Мираву, – к ней за пять лет все привыкли, и у нее дважды рождались чада истинно тархановского рода, правнуки Илман-паттара, спутника самого Хазар-Тархана. А что не выжили – так богам поглянулось, нет таких баб, у кого ни единого чада не умерло.

Почему-то сейчас Мирава опять думала о своих покойных чадах, хотя мало что на свете менее способно было о них напомнить, чем толпа рослых, угрюмых русов. На их обветренных бородатых лицах, где тяжелая бродячая жизнь пропахала борозды ранних морщин, отражалась неподдельная скорбь – похоже, не один Тальвор считал покойного лучшим воином на свете. Вербина рассказала Мираве, как он в одиночку чуть было плетень не свернул, и стрелы его не брали.