Хазарский меч

Только одна баба спросила, нет ли вестей, да и то больше по обычаю: так рано вестей от ратников никто не ждал, ведь заранее предполагалось, что поход продлится до лета.

Милонежка, обрадовавшись гостям, принялась ставить пироги. Надо было оставаться ночевать: если бы дочь с зятем, приехав повидаться с матерью и сестрой, в тот же день уехали бы назад, это было бы ни с чем не сообразно. При Милонежке говорили о всяких пустяках, рассказывали о Дивее, как она «ловит медведя», и Заранка хохотала так искренне, будто ее это никак не касается.

Огневида и Заранка слушали ее, и глаза у них делались все шире и шире. Хоть они и не жили в Тархан-городце и не знали его оружников так близко, как Мирава и Ольрад, гибель половины дружины была страшным ударом для всей волости.

– И решили они, воеводы: видно, проклял нас кто, – торопливым шепотом рассказывала Мирава. – И думают, что это вы! – Она взглянула на мать и сестру.

– Все мы в одном котле, – добавил Ольрад; он стоял, скрестив руки на груди, и прислушивался, не идет ли Милонежка.

– Я бы и сама его век не простила, – продолжала Мирава. – Да людей жалко, он ведь всех за собой потянет. И жену молодую, и всех мужей, жен, старых стариков и малых деток. – Она взглянула на мужа. – И нас тоже.

– Мать-сыра-земля… – пробормотала потрясенная Огневида. – Вот же горе-то… Аж камень тяжкий на сердце налег…

Она прижала руку к груди. Мирава понимала ее: у нее у самой общее горе, жалость к хорошо знакомым людям, цветущим молодцам, зрелым мужам, их осиротевшим семьям давила на сердце как тяжкий камень, мешала свободно дышать.

– Ярдар с нами гнусно обошелся, пусть даже егоза эта сама не без вины, – Мирава бросила взгляд на Заранку, сидевшую с вытаращенными глазами, – да его уже судьба наказала. Сам чуть живым ушел. Хватит уже и с него. Прощения просит, за двор заплатил. Сними с него порчу, матушка. Я тебя сама прошу. Иначе и нам несдобровать, и Хельву, и другим людям добрым.