Карьера одного борца

Люциан хотел ответить ей, но она сейчас же перебила его:

— Впрочем, это сейчас не интересует меня. Скажите, есть ли у вас какие-нибудь сведения о личности мистера Байрона? Считаете ли вы его обыкновенным представителем своей профессии?

— Нет. Я думаю, что он очень странный представитель. Мне удалось проследить историю его жизни вплоть до тех времен, когда шестнадцатилетним юношей он служил юнгой на каком-то океанском пароходе. Его за что-то прогнали с парохода во время стоянки в Мельбурне. Тогда он поступил слугой в гимнастическую школу какого-то отставного чемпиона.

Здесь он понял, в чем лежит его призвание, и стал готовиться к деятельности профессионального кулачного бойца. Первый раз он выступал на арене против какого-то несчастного датчанина, которому сломал скулу. Это положило начало его славе. Ему везло, и он из всех дальнейших состязаний неизменно выходил победителем. Наконец ему однажды удалось каким-то особенным ударом убить на месте противника-англичанина, который стойко держался против него целых два часа. Я узнал, что этот особенный удар с тех пор зовется в спортивных кругах «ударом Кэшеля». Он пытался применять этот подлый прием в своих последующих схватках, но, по-видимому, менее удачно, так как никого не убил. Вероятно, этот неуспех разочаровал его, так как он вскоре покинул Австралию и появился в Америке, где прославился тем, что поборол какого-то негра-великана и изувечил его на всю жизнь. Затем…

— Благодарю вас, Люциан, — прервала его Лидия. — Этих сведений вполне достаточно.

Скажите, вы вполне уверены, что все в вашем рассказе правда?

— Я узнал все то, что сообщил вам, из таких авторитетных источников, как лорд Вортингтон и специальные спортивные журналы. Вероятно, сам Байрон с гордостью подтвердит эти сведения о его подвигах. Справедливости ради я должен прибавить, что его среди профессионалов считают образцом хорошего поведения и кротости.

— Помните ли вы мои слова, в которых я несколько дней назад по другому поводу заметила вам, как скудны результаты наших наблюдений над каким-нибудь предметом до тех пор, пока мы больно не ушибемся о него, после чего наши глаза проясняются и приобретают способность видеть правду.

— Я помню все ваши слова, — ответил Люциан, немного расстроенный неприятным воспоминанием.

— Мое знакомство с этим человеком может служить прекрасной иллюстрацией для этой мысли. Он выдавал свою ужасную профессию каждым движением, каждым словом, — все время, пока мы были знакомы.