Изумрудные зубки

теперь ловили такси, словно его, Афанасьева, не существовало!

Да ладно бы просто ловили, а то еще и весело щебетали, и даже не оглянулись – вышел он из здания РОВД, или нет.

Они весело щебетали, а Сычева осталась там, в кабинете, с быдловатым, коренастым капитаном, который пыжился за своим драным столом от своей мнимой значительности и поминутно морщился, потирая раненое плечо, подчеркивая свой героизм и свои заслуги перед Отечеством.

Афанасьев отлично видел, как засветилась счастьем Сычева, когда коротышка-капитан мерзким голосом приказал ей остаться.

Афанасьев отчетливо слышал, как повернулся ключ в замке, когда дверь за Сычевой закрылась.

– А в комнатах наших сидят комиссары,

И девочек наших ведут в кабинет, – пропел под нос себе Афанасьев и остановился у окна, чтобы раскурить трубку. Сил не было, как хотелось курить, но в кабинете этого Карантаева он не мог позволить себе раскурить трубку. В таких кабинетах только «Приму» смолить...

Черт, черт, черт...

Он был молод, красив, интересен, в шикарном костюме, роскошном галстуке, в ботинках, которые пускали солнечных зайчиков, с мефистофелевской бородкой, с дьяволом в черных глазах, с должностью – вот уже как неделю! – главного редактора международной газеты «Власть», с окладом, от которого счастливо замирало сердце, а бабы, его бабы.

Одна в кабинете с капитаном визжит, другие две... ловят такси, хохочут и даже не оглянутся.

Черт, черт, черт!!

А ведь он рисковал жизнью, когда ринулся их спасать.

Оказалось, что если что-то ради кого-то сделаешь, то... нет, не то чтобы благодарности ждешь, но отчего-то больно до слез от растраченного впустую героизма, которого никто не заметил. Оказалось, что отпускать от себя и терять то, во что вложено хоть самая малость душевных сил – обидно и больно.

"Во всяком случае именно поэтому он догнал Тань у дороги, именно поэтому не смог просто уйти.

– Слушайте, – пробормотал Афанасьев, – слушайте, это черт знает что. Уже неделю я живу совершенно один!

– С кроликом! – поправила его жена и рассмеялась.