Изменники Рима

Лошади стояли, опустив головы, подергивая ушами и хвостами, пока вокруг них жужжали маленькие облака мух.

В течение первого часа шел приглушенный разговор, а затем наступила тишина, когда мужчины закрыли глаза от резкого солнечного света и мягко задышали через рот. Фламиний, сидевший ближе всех к Катону, продолжал стучать пальцами по стенке фляги в безжалостном стаккато, которое с течением времени становилось все более и более раздражающим. Раздражение Катона росло все больше, и он почувствовал побуждение крикнуть рабу, чтобы тот остановился, но не захотел отказываться от спокойной атмосферы, установишейся среди его подчиненных.

Он считал жизненно важным, чтобы офицер выглядел невозмутимым.

Время от времени он открывал глаза и смотрел в горизонт, но единственное движение, которое он видел, – это горстка стервятников, нарезавших томные круги высоко над головой. Затем, убедившись, что никто не приближается, он посмотрел на своих людей. Он поймал взгляд Аполлония. Агент кивнул Фламинию и закатил глаза, затем вылез из-под своего укрытия, подошел к рабу и сел рядом с ним в тени низкорослого куста.

Он предложил свой винный бурдюк Фламинию и вступил в тихую беседу, которую Катон не мог разобрать. Однако через короткое время Фламиний перестал барабанить по своей фляге, заулыбался и рассмеялся вместе с Аполлонием."

"«Это было интересное упражнение в управлении людьми», - размышлял Катон, наблюдая за ними. Агент заметил нервное настроение Фламиния и этот изнашивающий эффект, который он оказывал на Катона своей дробью по фляге, и предпринял действия, чтобы положить этому конец, гораздо более эффективно, чем Катон планировал, просто отдав приказ, что вызвало бы еще более плохое натсроение.

Он снова обнаружил, что задается вопросом об истинной природе и мотивах агента главнокомандующего. Он, несомненно, раздражал, как и большинство людей с нескрываемым интеллектом. В то же время он прекрасно понимал других мужчин и мог – когда хотел – говорить с ними на их собственном языке, тем самым завоевывая их доверие и готовность поделиться тем, что они знали. Неудивительно, что командующий Корбулон так ценил его.

С другой стороны, он не говорил ничего конкретного о своем прошлом и не хотел делиться своими мыслями. Инстинктивно Катон ему не доверял. Слишком много в этом человеке напоминало ему другого имперского агента, Нарцисса, который плел свои влиятельные интриги при императоре Клавдии. Перед смертью Нарцисс несколько раз вовлекал Катона и Макрона в свои темные делишки.