Истинная для Мира

Было тошно… В ушах стоял звон моего разбитого в дребезги мира, его осколки хрустели внутри при каждом движении и больно ранили, заставляя морщиться. Больше всего раздражало спокойствие. В душе поселилась какая-то чуждая мне сущность, принимающая ход событий, как должное. Я замерла с сумкой в руке, прислушиваясь, но стоило бросить взгляд на вздыбленную кровать, кровь побежала по венам быстрее, перед глазами потемнело, губы сами приоткрылись, хватая воздух… Я прислонилась к стенке и прикрыла глаза, стараясь перевести дыхание и прийти в себя, но только увязла в ощущениях еще больше.

Не сразу поняла, что в кармане джинс зазвонил телефон.

— Аня…

Я перестала дышать вовсе, замерев. Тело начинала бить крупная дрожь. Номер был незнакомым, но звонившего я бы не спутала теперь ни с кем. Даже если бы он молчал.

— Успокойся, пожалуйста, — прерывисто выдохнул в трубку Мирослав.

— Оставь… меня в покое… — прошептала, дрожа. — Я не хочу… все это чувствовать…

— Ты ЗОВЕШЬ меня! — рыкнул он.

Бросив трубку, я подскочила и кинулась к кровати. Схватила простыни и подушки и содрала с матраса, как кожу с воспоминаний. Все полетело в мусор, исчезая с глаз, и мне полегчало.

-13-

Открыв сумку, я принялась складывать в нее то, что не позволит мне потерять себя в этой предстоящей борьбе: книги, камешки, травы, чучело домового, плед из лоскутков моей детской одежды… То, что хранило частички меня.

Перед подъездом меня ждала та же машина. Пока мы ехали, я набрала номер Магистра.

— Да, Аня, — голос Зула прозвучал так участливо, что я даже растеряла боевой запал.

— Моя работа…

— На этом все, Аня. Теперь ты — женщина Карельского. А он не отпустит…

— Это правда, что он умрет, если умру я?

— Я не знаю…

Черта с два.

— А как же… Зул Вальдемарович, вы же меня учили столько лет! Что мне теперь делать… с собой?

— Ничего, — голос Магистра с каждым ответом становился все холоднее, будто я спрашивала совсем не то, что нужно. — Аня, тебе дается другой путь. Все, что можешь — идти по нему.

— Значит, увольняете?

— Само собой.

Все, что мне казалось временной трудностью, все больше приобретало очертания долговременной проблемы.