Ненужная жена. Хозяйка постоялого двора

Может быть, даже верят в сплетни, которые распускает Майгара — что я охочусь за положением и богатством их господина. Таша рассказала, что слышала брюзжание этой скандалистки.

Делаю глубокий вдох и переступаю порог комнаты.

Сначала я вижу только кровь. Она повсюду — на постели, на полу, на брошенных в спешке тряпках и инструментах. Тяжёлый металлический запах заполняет пространство, смешиваясь с ароматами трав и мазей, которые использовал лекарь.

Затем вижу его. Кристард лежит на постели, бледный до синевы и весь в бинтах, как будто его протащили волоком по асфальту, содрав кожу.

Я подхожу ближе, всё ещё прижимая к себе Кселарона, и опускаюсь на край кровати.

— Кристард, — шепчу я, осторожно касаясь его руки. Она холодная, слишком холодная для человека, способного стать драконом.

— Он вряд ли слышит вас сейчас, — говорит лекарь за моей спиной и делает шаг к двери. — Но чувствует ваше присутствие.

— Пожалуйста, прикажите принести сюда колыбель Кселарона, — прошу его, не оборачиваясь. — Я должна присматривать за ними обоими.

— Конечно, леди. Я распоряжусь.

Когда он уходит, я остаюсь одна с двумя самыми важными мужчинами — один борется за жизнь, второй, наконец, успокоился, убаюканный моим сердцебиением и теплом.

Я осторожно кладу его рядом с Кристардом, поддерживая рукой, чтобы не скатился. Другой я касаюсь лба мужа — горячий, слишком. Его кожа пылает, но сам он бьётся в ознобе.

Колыбель приносят быстро. Двое слуг устанавливают её рядом с кроватью, бросая на меня любопытные взгляды, но не решаясь задать вопросы. Я укладываю в неё сына, накрываю мягким одеялом, и он тут же засыпает, уставший.

Теперь я могу полностью сосредоточиться на муже. В углу комнаты вижу таз с водой, который принёс солдат перед концертом Майгары, и чистые тряпицы — похоже, про них все забыли.

"Смачиваю ткань и осторожно обтираю лицо Кристарда, смывая следы крови и грязи. Шея, плечи, руки... Я избегаю повязок, опасаясь потревожить раны.

Пока работаю, в голове всплывают воспоминания из другой жизни, как я ухаживала за Геной, когда тот болел. Если температура поднималась до тридцати семи и трёх, то впору было завещание писать.