Исповедь болячки. Книга 5

"

"Как доктору тебе известно, что первыми официальными лекарями на Руси были духовные лица, которые лечили безвозмездно, монастыри и лавры становились центрами медицинского искусства, они оставили описания симптоматики болезней исторических лиц и то, какими средствами их лечили. Священники организовывали амбулаторно-больничную деятельность, а первую всенародную больницу на Руси устроил в 1091 году архиепископ Переяславский Ефим, будущий Киевский митрополит. И с каждым веком влияние церкви на развитие медицины возрастало, а способность к исцелению словом Божьим была дана многим священнослужителям.

Вот и ты в своём Научно-медицинском центре открыл храмовую комнату для больных, и хвала тебе за это. Значит, веришь в существование Высших Небесных сил, способных повлиять на исход болезни?

Не то чтобы верю, но мода сейчас такая, а раз мы встречаемся с чудесными исцелениями, то легче приписать их Богу, святым да Божией Матери, чем выслушивать мистиков-шарлатанов. Нам важен патогенез болезни, её филогенез, гомеостаз и метаболизм.

Мы много чего хотим знать о болезни, поэтому изучаем её до таких тонкостей и глубин, как генетика.

Вот здесь-то и кроется погибель человечества, - с искренней жалостью произнёс Пантелеймон, - разве вы не осознаёте, что беды, которые постигнут миллионы людей во всём мире, лягут тяжёлой карой и на тех, кто разрабатывает генетические технологии. «Благодаря» вашим «стараниям» женщины начнут рожать монстров, тех, кто был зачат в пробирке. Вместе с овечкой Долли и генетически модифицированными продуктами вы получите полный комплекс физического уродства.

И у вас не хватит ни ума, ни мудрости, чтобы остановить этот процесс. Но сейчас это ещё не поздно, иначе он будет необратим. Кроме того, вы не умеете говорить с людьми простым и понятным языком, а поэтому и сами не понимаете, как вылечить человека, да и сам человек не может понять и разобраться в своих проблемах. Ну зачем говорить греческое слово «ангедония», засорять и без того засоренную терминами медицину, когда можно просто сказать «неумение радоваться жизни». Я понимаю, что каждое навязанное вами иностранное слово подчёркивает вашу профессиональную избранность, но не даёт реальных результатов.

Послушай, Пантелеймон,- стал возражать академик, - мне приходилось бывать на ваших службах, и я ни единого слова не мог разобрать и понять, о чём же вы всё-таки там говорите. Поэтому у нас есть что-то общее: вас и нас люди не понимают.