Исповедь

Пол и потолок, пояс, плотно облегающий мою талию, чтобы поощрять чистые помыслы, и ее волосы, мягкие, как перышко, под кончиками пальцев, и моя кожа на ее коже. Электрический разряд желания пробежал по моему позвоночнику, и воспоминания: о ней, ее вкусе, запахе, о звуках, которые она издавала, – нахлынули с новой силой.

Ее губы раскрылись. Она тоже это почувствовала.

У меня настолько пересохло в горле, что я едва смог произнести благословение. И когда она повернулась, чтобы вернуться на свою скамью, тоже выглядела ошеломленной, как будто ее ослепили.

Когда месса закончилась, я практически бросился обратно в ризницу, ни на кого и ни на что не глядя. Не торопясь снял облачение, повесил очень дорогую вышитую казулу на вешалку и сложил подризник в аккуратный квадрат. Руки дрожали. Мысли путались. Вся неделя прошла так хорошо. И во время мессы все было отлично, даже при том, что она выглядела такой очаровательной, благочестивой и находилась так, мать твою, близко, а потом я прикоснулся к ней…

Какое-то время я просто стоял в брюках и рубашке, уставившись на крест для процессий (чувствуя себя немного преданным, если честно).

Если я был прощен, почему же Бог не избавил меня от этого искушения или не дал мне больше силы воли, чтобы противостоять, сопротивляться ему? Я понимал: несправедливо надеяться, что Поппи уедет куда-нибудь, или станет баптисткой, или что-то в этом роде, но почему Бог не мог подавить мое влечение к ней, притупить мои чувства к тому, как она ощущалась под моей рукой при благословении, сделать меня невосприимчивым к этим алым губам и светло-карим глазам?

«Отче! О, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо меня!» Даже Иисус произносил эти слова.

Не то чтобы они ему очень помогли… Почему Богу было так угодно вводить нас в искушения?

Я покинул ризницу в странном настроении, пытаясь вызвать то неземное, явно нефизическое спокойствие, которое чувствовал ранее, а затем завернул за угол и увидел Поппи, стоящую в центральном проходе. Она единственная из прихожан осталась после мессы.

Честно говоря, я не знал, что делать. Нас призывали избегать искушений, но что, если моя работа заключалась в том, чтобы помогать соблазнительнице? Правильно ли я поступил бы, незаметно улизнув и оставив ее без помощи, ради того чтобы избежать физического влечения и желания? Поскольку физическое влечение к ней, конечно же, было моей личной проблемой, она тут ни при чем, и это не оправдание, чтобы вести себя с ней отчужденно.