Исповедь

«Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста! Пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих…»

Я пробормотал остальные стихи про себя, готовясь открыть дверь. Может, я прошепчу их ей позже или начерчу их пальцами на ее обнаженной спине.

Дверь была не заперта, и, войдя в дом, я вдохнул запах лаванды, который принадлежал только ей, но не нашел Поппи ни на кухне, ни в гостиной. Она, вероятно, была в спальне или в душе, хотя я надеялся, что Поппи еще не успела снять свое красивое мятного цвета платье.

Сделав глубокий вдох, я завернул за угол в коридор, готовый заявить о своем присутствии, но тут что-то заставило меня замереть на месте: может быть, инстинкт или сам Бог.

Смех.

Смех Поппи.

Не просто обычный смех. Он был низким, с придыханием и немного нервным.

А следом раздался мужской голос:

– Поппи, ну же. Ты знаешь, что хочешь этого.

Я узнал голос этого человека. Я слышал его всего один раз раньше, но сразу узнал, как будто слышал его каждый день моей жизни, и, сделав еще шаг, я наконец смог заглянуть в спальню, и предо мной предстала вся сцена.

Стерлинг. Стерлинг находился здесь, в доме Поппи, стоял в ее спальне, его пиджак небрежно брошен на кровать, а галстук ослаблен.

И Поппи тоже была там, все еще в том мятного цвета платье, но без туфель и с раскрасневшимися щеками.

Стерлинг и Поппи.

Стерлинг и Поппи вместе, и теперь он держал Поппи в своих объятиях, его лицо склонилось к ее лицу, ее руки лежали на его груди.

«Оттолкни его, – отчаянно молил голос внутри меня. – Оттолкни его».

На какой-то миг я подумал, что Поппи так и сделает, потому что она отвернулась и сделала шаг назад. Но затем что-то промелькнуло на ее лице – может, решимость или смирение, – я не мог точно сказать, потому что мне помешал его идеально ухоженный затылок.

И Стерлинг поцеловал Поппи. Он поцеловал, и она позволила ему.