Между Амуром и Невой

Были б полицейские — ты уж извини меня, Алеша — я бы смог, и погиб бы там… а в русского солдатика стрелять рука не поднялась… Вернулся в дом… ждал, ждал… а ваши всё не идут… От ожидания этого и заболел… Тюрьмы боялся, на старости-то лет… и перед дочерьми стыдно… А потом стыдно стало за другое: что сына своего единственного друга убить дозволил… а тут Бог услышал… услышал…

И вдруг испугался:

— Ты не арестовать ли меня пришёл?

Вцепился слабыми пальцами в ладонь Алексею, задрожал, как в ознобе.

— Нет, нет, — поторопился успокоить его Лыков, — в таком состоянии арестовывать нельзя, я начальству объясню! Живите дома, сколько получится.

Никто вас не тронет, обещаю.

— Спасибо… Скорей бы уж, Алеша… Устал… А всё хороший нынче день; помирать уже можно — ты живой… Ты простил ли меня?.. Прости, Алеша… прости, ежели можешь…

Алексей молча, по-сыновьи, поцеловал Озябликова в жёлтый лоб, перекрестил и вышел.

Вечером того же дня Влас Фирсович умер. Лыков приехал на отпевание. Вдова рассказала ему, что после его ухода и до самой своей смерти муж был, не как в предыдущие дни.

Он заметно воспрял духом, скушал куриного бульону и велел позвать священника. Исповедовался, соборовался, простился с ней и с дочерьми — и благостно преставился. Так и сказала… Благостно и в душевном спокойствии. Она так устала три недели наблюдать, как от непонятной болезни угасает близкий ей человек, и хотя бы христианский конец его смягчил немного эту боль. Предсмертную душеспасительную в Озябликове перемену вдова отнесла к появлению Лыкова — и не безосновательно — и очень была ему за это благодарна.

— Так всегда богохульничал и ругался, мучал нас этим, и ничего поделать было нельзя, только молиться за него. А поговорил с вами — и к Богу-то и возвратился! Спасибо вам, Алексей Николаевич.

Похоронили старого штабс-капитана в Зимнюю Казанскую[181] на Богословском кладбище, среди могил умерших в Военно-сухопутном госпитале офицеров. Погребли его торжественно, с протоиреем, четырьмя табуретами для орденов, катафалком и покровом первого разбора.

Лыков про себя решил поставить Власу Фирсовичу на собственные средства памятник. Хоть Озябликов и отпустил негодяя Елтистова его, Лыкова, убивать — совесть его того не выдержала и сгубила порядочного в душе человека… Дело было ещё в том, что теперь Алексей стал богат. Там, на Нижней Каре, он сдал в казну двадцать два пуда золота, найденного им в подвалах «губернаторского дворца».