Между Амуром и Невой

Пока я с ними справлялся, Колбасьев убежал в часть и там заперся. Я пошел разносить часть… Вырвал решетку из окна, поломал мебель. Со мной долго не могли справиться и, конечно, это послужило только во вред: когда я потом рассказал следователю, что сам видел материно завещание с датой, он счел мои слова враньем.

Разбирательство шло долго; всё это время отчим жил в помещении полиции, а я у себя, в фамильном доме. Затем он добился своего: за нанесение побоев городовым я получил три месяца ареста. Колбасьев быстренько переехал в особняк, вступил во владение наследством, продал выкупные свидетельства и начал продавать уже землю и городскую усадьбу: ему надо было успеть… Но случилось непредвиденное: стряпчий, купаясь, наколол ногу и заболел заражением крови.

Когда отчима пришли арестовывать, он заперся, два часа держал осаду, а потом зажёг дом и застрелился.

Когда вышел я из тюрьмы, осмотрелся — пусто кругом. Родных нет, денег нет, дома нет. На мне словно проказа — все шарахаются, что в Царёвококшайске, что в Казани. Куда деваться? Делать я ничего не умею, сидение в конторе за тридцать шесть рублей в месяц не прельщает… Мог бы служить офицером, армейское дело я люблю, но после того случая кто меня возьмет? Поехал было добровольцем на войну, как ты, но не успел — кончилась.

Вот город, так город! Столица! Очень он пришелся мне по душе, одна беда — жить не на что! Стыдно сказать: три месяца я альфонсом, у одной подполковничьей вдовы обретался. На бильярде играл, вышибалой в «Малоярославце» стоял. Однажды повздорил в паровом трамвае, пьяный. Вызвали городового. Ну, я и заехал ему в Харьковской губернии Мордасовского уезда город Рыльск… Бросился удирать, за мной погнались.

Тут возница, едущий уже много часов молча, поравнялся с упавшим вдоль дороги деревом и неожиданно остановился. Всмотрелся, пробормотал что-то про упряжь, поставил коляску на тормоз и пошел к лошадям.

Лыков насторожился. Голос у кучера был неестественный, а поваленное дерево похоже на знак.