Институт

42Люк вернул Тиму боксфон с таким выражением, словно был рад от него избавиться.

– Откуда ты знаешь, что у него фальшивые документы? – спросила Венди. – Мысли прочел?

– Нет, – ответил Люк. – Но готов поспорить, у него их куча – паспорта, водительские права, свидетельства о рождении. Думаю, у многих там они есть. Вряд ли у смотрителей, лаборантов и столовской обслуги, но у начальства точно. Они как Эйхман и Вальтер Рауфф[57], который придумал передвижные газовые камеры. – Люк посмотрел на миссис Сигсби. – Рауфф отлично вписался бы в ваш коллектив.

– У Тревора, может, и есть фальшивые документы, – ответила миссис Сигсби. – У меня нет.

И хотя Люк не мог прочесть ее мысли – миссис Сигсби закрыла от него сознание, – она наверняка не лгала. Для таких, как она, есть слово, и слово это – «фанатики». Эйхман, Менгеле и Рауфф бежали, потому что были трусами и приспособленцами; их фанатичный фюрер остался и покончил с собой. Люк был убежден, что миссис Сигсби поступила бы так же. При условии, что сумеет покончить с собой безболезненно.

Он уселся обратно в машину, следя, чтобы не задеть раненую ногу Эванса.

– Мистер Стэкхаус думает, я еду к нему, но это не так.

– Да? – спросил Тим.

– Да. Я еду по его душу.

В сумерках перед глазами Люка вспыхнули Штази-огни, и сдвижная дверь микроавтобуса захлопнулась сама по себе.

Большой телефон

1До Бофорта в салоне почти не разговаривали. Доктор Эванс попытался еще раз объяснить, что он ни в чем не виноват. Тим предложил ему выбор: заткнуться и получить две таблетки обезболивающего, выданного доктором Роупером, или болтать дальше и терпеть боль в простреленной ноге.

Тим хотел обеспечить тишину Люку, который теперь был мозгом операции. Почти любой сказал бы, что это идиотизм – поручать двенадцатилетнему ребенку разработку сложного плана: как вызволить детей из туннеля и не погибнуть самим.

В чем именно не сомневались? В том, что мальчишка не только отчаянно смелый, но и невероятно умный – настоящий, стопроцентный гений. Институтские сволочи похитили его ради способности, которая (по крайней мере до того, как ее усилили) годилась разве что для салонных фокусов; гениальность была лишь ненужным довеском.