Иллюзия жизни

– В милицию не ты звонил о пожаре?

– Я.

– С какого телефона?

– По мобильнику набрал ноль-два. Называться не стал, чтобы в дураки-свидетели не привлекли.

– У тебя и мобильник есть?

– У меня, Вячеслав Дмитрич, теперь есть все, что необходимо холостяку с чистой совестью.

– Блефуешь или, действительно, богат?

– Нынче, при бессовестном ограблении страны олигархами, богатство – понятие относительное. По сравнению с новосибирскими тузами я – бедняк, по райцентровским меркам – богач.

– С новосибирской братвой не тусуешься?

– Необходимости в этом нет.

Голубев смерил взглядом новенький светло-серый искрящийся костюм Синякова и вдруг вспомнил ветхую избушку Витиной родительницы на окраине райцентра. Осененный внезапной мыслью, быстро спросил:

– Твоя маманя на какой улице теперь живет?

– Там же, где раньше жила, на Гражданской. Только в другом домике.

– Старую избу продала?

– Продала. На месте той халупы теперь двухэтажный терем стоит. Бизнесменша Царькова выкупила нашу усадьбу.

– Знаешь Софию Михайловну?

– Естественно.

– Как она, на твой взгляд?

– Клевая киска. Не толстая, но с аргументами. И с мозгами. Больше сказать не могу, в карты с ней не играл.

– А с ее бывшим мужем?…

– Гоша – бзикнутый чудик. Пытался разгадать мой способ игры. Пришлось объяснить ему, что главное в картежной игре ловкость рук и никакого мошенства.

– И все?

– Еще просил подыскать бескорыстного спонсора для издания новой книги стихов. Я отсоветовал.

– Почему?

– Думать о бескорыстии нынешних спонсоров, Вячеслав Дмитрич, так же смешно, как сетовать на недостаток молока от мертвого быка.

– Давно последний раз видел Царькова?

– Не далее, как позавчера приезжал ко мне со слезами. Жалобился, мол, погибшего в Афганистане корефана помянуть не на что. Дескать, Сонька – Золотая ручка упорхнула в солнечную Грецию, и теперь без нее хоть топись, хоть вешайся. Из сострадания к погибшему другу кинул Гошеньке стольник.

– Не знаешь, из-за чего семейная жизнь Царьковых развалилась?

– По наблюдениям со стороны, у них была не жизнь, а тоска – мухи дохнут.

– Царьков не называл себя Федором Разиным?

– Белены он объелся, что ли?…

– Вчера перед грозой, поминая на кладбище друга, закусывал не беленой, а бананом, но почему-то назвался кладбищенскому сторожу непризнанным гением Федором Разиным. Или Дразиным – сторож толком не расслышал.