Их пленница (СИ)

Пусть смотрят — мне все равно, что обо мне думают. Что шепчут на кухнях, в курилках, о чем говорят вполголоса, когда ухожу. Это же та самая Оливия… Ну, которую… Вы поняли.

Их пленница.

Зато я знала, что такое любовь. Такая любовь, о которой они даже не слыхали.

Было тяжело возвращаться.

Не только из-за ребенка. Тяжело привыкать к новой-старой жизни, вернуться в прежний дом, начать с нуля. Это после того, как я два года прожила в «Авалоне» на особых правах.

Но я справилась, стянула себя в узел, поменяла гардероб на практичный и научилась проходить мимо соседей с каменным лицом.

Всем было очень интересно, сколько их было и как часто. Серьезные у нас отношения или я так, постельная грелка. Давали ли мне деньги или на хлеб приходилось зарабатывать иначе в клубе.

И еще миллион подобных вещей.

Сочувствия в этих вопросах не было. Его в любопытстве вообще не бывает — им все равно, какие раны они тревожат, главное утолить интерес. Будто я обязана развлекать занятными историями.

Но вопросы все равно оставались осторожными. Потому что Зверь и Руслан — ребята в городе известные. Никто не хотел, чтобы я нашептала им о любопытных.

Посылать людей в путешествие я со временем научилась."

"Если грубо отвечать — тебя оставляют в покое. Не сразу, но отстают. Правда потом будут говорить, что я нервная и злая, потому что… Мне давно все равно, что они там говорят.

Возвращаться на старое место и раздавать листовки или стоять за кассой я не собиралась. Это вызывало тяжелые воспоминания о времени, когда я умирала от одиночества, голода и болезней. От несправедливости этого чертового мира, будь он неладен. Я правда тогда чуть не сдохла и всякий раз, когда проходила мимо рынка, где некогда работала, мой пульс становился быстрей.

Нет, я не ждала от судьбы милостей.

Я утратила веру в иллюзии, словно ободрала мир от глянцевой обертки и увидела под ней грязь. Есть люди, которые предпочитают пребывать в розовых очках. Я свои даже не растоптала — у меня их не было с самого начала.

Моя дочь — единственное, что вызывало во мне сожаление. На остальное плевать. Но она… Мысль о ней вызывала острую боль, словно внутри сырая рана с оголенными нервами.

У нее даже имени не было.