Игра в «Потрошителя»

Она пришла не сразу, но явилась не тем смутным или покрытым кровью призраком, какой мучил его в кошмарах, но девочкой, какую он помнил, невредимой, с испуганным лицом, в цветастом платке и с братишкой на руках. Тогда он смог попросить у нее прощения и пообещать, что обойдет целый свет, но разыщет ее; и в нескончаемом монологе поведать ей то, что никогда никому не откроет, только ей, ведь никто не хочет знать, что такое на самом деле война, всем подавай героическую версию, очищенную от ужасов, и никто не хочет слушать солдата, который делится своей мукой; а он может, например, рассказать, что после Второй мировой войны обнаружился потрясающий факт: лишь один солдат из четверых стрелял на поражение.

Тогда военную подготовку изменили так, чтобы сломить это инстинктивное отвращение и добиться того, чтобы малейший стимул вызывал автоматическую реакцию, мускульный рефлекс, заставляющий нажимать на спусковой крючок; теперь девяносто пять процентов солдат убивают не думая — поразительный успех; но никто еще не разработал методику, чтобы заглушить колокольный звон, неистовый набат совести, раздающийся позже, после боя, когда нужно снова встраиваться в нормальный мир, где есть время подумать, — и тогда начинаешь видеть кошмары и испытывать стыд, и ни алкоголь, ни наркотики не облегчат мучений. Ярость накапливается, не находит выхода — и одни ищут драки в барах, а другие избивают жену и детей.

Он рассказал Шарбат, что принадлежал к горстке отборных воинов, лучших в мире.

Каждый из них — смертоносное оружие, их ремесло — насилие и смерть, но иногда совесть оказывается сильнее подготовки и всех красноречивых оправданий войны — долга, чести, родины, — и некоторые солдаты видят разрушения, которые они причиняют везде, куда идут воевать; видят товарищей, сраженных вражеской гранатой, истекающих кровью; видят тела мирных жителей, случайно замешавшихся в схватку, женщин, детей, стариков, и спрашивают себя, за что они бьются, какую цель преследует эта война, оккупация страны, страдания людей, точно таких же, как они сами; и что, если вражеские танки ворвутся в их кварталы, сровняют с землей их дома, насмерть задавят их детей и жен; и спрашивают себя также, почему следует хранить верность нации, но не Богу, не собственному врожденному чувству добра и зла и почему они должны вновь и вновь сеять смерть и как им жить с тем чудовищем, в какое они превратились.