Игра в отрезанный палец

Ночью проснулся около трех и, набравшись храбрости, снова набрал номер Ивина. Тот же результат.

К утру Виктор смирился с очевидной бесполезностью этой поездки. Собрал сумку. Спустился с ней вниз.

Подошел к администратору, достал из бумажника пятьсот двадцать тысяч.

Объяснил сидевшей за столом даме, что освобождает номер и хочет заплатить за сутки.

Дама взяла деньги, потом посмотрела в свою тетрадь и возвратила на Виктора недоуменный взгляд. Протянула обратно четыреста тысяч и его паспорт.

— У вас заплачено, — сказала она.

— Как заплачено? — удивился Виктор.

— Откуда я знаю как? Деньгами.

— А кто заплатил?

— Я только час назад смену приняла, так что не знаю, кто там за вас заплатил… Вам что, хочется два раза платить?!

Виктор отошел в сторону. Женщина все еще сверлила его недоуменным взглядом.

А он и сам был в недоумении. С одной стороны, это было похоже на ошибку, но ошибка эта, сэкономив ему четыреста тысяч рублей, сделала кого-то беднее на эту же сумму.

Виктор улыбнулся. Другое объяснение ему в голову не приходило, ведь в Москве он никого не знал, никогда здесь до этого не был и даже встретиться ни с кем не смог.

Он сходил на вокзал, оставил сумку в ячейке автоматической камеры хранения. В вокзальном газетном киоске купил еще десяток телефонных жетонов и пошел бродить по Белокаменной, регулярно останавливаясь перед городскими таксофонами.

Уставший, Виктор к восьми вечера вернулся на вокзал. С нулевым результатом, если не считать обеда в невзрачном кафе-стекляшке на старом Арбате, стоимостью в половину сэкономленной на гостинице суммы.

Виктор накупил в дорогу московских газет, выпил вокзального растворимого кофе. Забрал сумку из камеры хранения и поплелся потихоньку на платформу, с которой должен был уходить его поезд.

Поезд только-только подали. Проводник ближайшего вагона обтирал тряпкой вертикальную ручку у двери.

Вагон Виктора еще стоял закрытым. Виктор опустил сумку у ног и терпеливо ждал. Ему хотелось как можно скорее покинуть эту платформу, этот город.

Оттолкнуться от него железными колесами поезда и покатить домой, к жене Ирине, к малышке, к ночному кухонному окну и замершей за его стеклом неподвижностью мира. Настроение было плевое.