Яд первой любви (СИ)

Говорю коротко и разворачиваюсь, чтобы выйти, когда слышу:

— Влад, а кто эта Лиля? Ты с ней уехал?

Я не удивлен, что она спросила. Слава еще несколько дней назад задал этот же вопрос. Видимо, мои эмоции по отношению к Цветочку заметны на расстоянии.

Впервые мне не захотелось отвечать. Никогда не скрывал, с какими бабами провожу время, наверное, потому что они не значили ничего, а Лиля — она единственная, кто имеет значение. Но и скрывать тоже не буду. Кире давно пора понять, что держаться за меня, как за спасательный круг — решение в корень неверное.

— Да, с ней. Это моя одноклассница бывшая.

— Вас что-то связывает?

Смотрит прямо в глаза, стараясь выглядеть равнодушной, но пальцы, нервно крутящие ножку бокала, выдают её с головой.

— Да.

Возможно, ей тяжело это слышать, но так будет лучше. Сколько раз я пытался ей объяснить, что пора жить дальше, может хотя бы появление в моей жизни другой женщины заставит её задуматься. Кира попыталась беззаботно улыбнуться. Мне всегда нравилось в ней именно это — умение ценить и уважать себя.

— Понятно. Ладно, иди, купайся.

— Спокойной ночи.

Я принял душ и, выключив свет, отправился в кровать.

Середина ноября вот уже два года как самая сложная пора в году, и чтобы пережить её, нужно вычерпать все внутренние резервы.

Проснулись мы рано, как и всегда. Даже без будильника. И уже в девять утра я припарковал автомобиль на пустынной парковке. Мы вышли и прошли через ворота.

Промозглый ветер остервенело дунул в лицо, но сейчас он старался напрасно.

"Дорожки были мокрые от недавнего дождя, и Кире приходилось обходить крупные лужи, я же просто шел вперед. Мы прошли пару поворотов и остановились.

Я всегда здоровался первым. Ступил на мокрую траву и крепко сжал угол небольшого гранитного памятника:

— Ну здравствуй, сын.

Кира всхлипнула и погладила памятник с другой стороны:

— Привет, Платоша. Мама с папой приехали.

Не знаю, слышал ли он нас где-то. Видел ли. Надеюсь, что так и было, потому что до рвущегося из горла рева хотелось, чтобы он знал, что мы о нем не забываем. Да и разве это возможно?

Ничего нет болезненнее и ужаснее, чем пережить собственного ребенка. И хоть Платону был всего месяц, когда его не стало, тот надлом в наших душах уже не залечить.