Я тебя у него заберу

Отныне все вопросы вы будете решать вдвоем."

"Дядя Вардан одобряет папины слова, закрепляя диалог ещё одной рюмкой коньяка. Вокруг снова зарождается активная беседа, впиваясь мне в кожу своими отвратительными когтями. Не слышу ничего вокруг, кроме однотонного гула.

Обвожу глазами сидящих за столом, они что-то говорят о свадьбе, внуках, а я вдруг понимаю, что в мою защиту не выступил никто. Мои желания — пшик, недостойный внимания. Никого не интересует чего хочу я. Даже Нарека. Он конечно, предложил альтернативный вариант, и возможно я бы именно так и поступила — перевелась сюда, имей я желание сделать это, но его нет.

Да и сделал он это скорее чтобы избежать споров, а не для того, чтобы поддержать и прислушаться к моим желаниями.

Обычно любящий человек старается сделать счастливым свою половинку. Слушает и слышит. Меня же не слышит никто. Ни ба с дедом, не вставившие ни слова, ни собственные родители, ни человек, с которым мне придется провести остаток жизни.

Вдруг вспомнилась Лея, с которой мы недавно гуляли.

Подруга светилась счастьем и рассказывала о том, что начальница выписала ей премию за прошлый месяц. Они с мужем планировали купить новый телевизор, потому что их старый на днях сгорел. В знакомой жизнь била ключом, а в каждом слове считывалась любовь к мужу. Их не сводили родители. Они познакомились два года назад здесь в Ереване и через три месяца поженились. Сами, без чьего-либо давления. И сейчас она совмещает обучение на заочном и работу в аптеке.

Так почему же я не могу распоряжаться собственной жизнью? Почему становлюсь на защиту семьи от пересудов, если никто из них не вступается за меня?

Обида горечью обжигает внутренности и продолжает разъедать до самого конца ужина.

Когда дверь за гостями закрывается, и мама начинает убирать со стола, я, пересиливая одуревшее сердцебиение и дрожь в коленях, поднимаюсь со стула. Терпеть больше нет никаких сил.

— Я не выйду замуж за Нарека.

Произнесла тихо и замерла. Вдоль позвоночника покатилась капля холодного пота.

Мама останавливается с тарелками в руках, а отец поднимает на меня глаза. Страх сжал горло. Я впервые в жизни сделала что-то в свою защиту сама. Ба охает. Давид, сидя рядом со мной, шумно выдыхает.

Мне кажется, я переступила черту, за которой больше нет ни малейшей надежды на то, что отец когда-нибудь меня поймет и снова одарит ласковым взглядом, но умирать заживо по-настоящему мне не хочется.

Папа смотрит на меня несколько секунд, а потом отворачивается.