Я тебе не ровня

Дёмка и не то, чтоб суеверный был, но тут понял сразу — Гарм вызверился, проявил сущность свою.

Шумской побежал, да не петлями, а будто коршуном полетел! Взрезал собой толпу ратящихся, словно корабль волну рассек и начал кровавый свой танец.

Сам Демьян побежал на подмогу, и остановился, застыл, как новик* нещупаный. Андрей рубил так, словно в него вселился бес! Без куража, без ярости, и без опаски за свою жизнь. Страшно и жутко свистали его мечи, выпивая жизни, разваливая врагов от шеи до тулова."

"Ляхи и те попятились, ужас суеверный вселился даже в них, лихих и отчаявшихся! А Шумской сёк без устали.

А Шумской не остановился — догонял, рубил, убивал…

Дёмка не помнил, не разумел, сколько времени-то сеча шла, очнулся токмо тогда, когда горло свое надсадил страшных воплем воинским и охрип.

Шумской насёк гору… Опричь кровь, стоны… и вонь. Рубленый воин себя не помнит. Кто перед смертью порты мочит, а кто и нутро не держит. Дерьмо, грязь и боль. Вот она война и смерть, во всей своей красе.

Ляхов добивали уж. Сбежавших настигали и не щадили. Не было пленных-то, не взяли.

Шумской стоял среди мертвяков и молчал. Токмо с мечей текло красное, тягучее. Дёмка сунулся к другу, намерился по шелому треснуть, чтоб в разум ввести — бывало такое с ратниками — но понял, не надо ему.

Сам Андрюха остался стоять, но качнулся, начал оседать. Пал на колено, на меч оперся и с жуткой улыбкой молвил.

— Дёмка…хорошо-то как…Теперь тут не болит, — и треснул себя кулаком в грудь.

Из-под доспеха, аккурат в боку, торчала стрела. Лучника-то на месте Еська Сокол развалил от уха до брюха. Аж взревел от злости за Шумского!

А Дёмка, подскочил с земли и обнял друга. Ить от смерти спас! На себя принял! Еще не известно, куда бы стрела угодила, прилети она в него, Демьяна.

Ратники на плечах снесли Шумского подале от места сшибки. Кликнули обозного старшину*, тот рассупонил доспех Андрея.

— Выживет, нето. Боюхо цело.