Я тебе не ровня

Не приедем ко времени, отец осерчает. Давай-ка, иди ко мне на конь, — боярин Аким тянул руку к жене. — Фадя, сажай Машку и прикрой от дождя-то, голова твоя пустая! Ратные, у кого мятель с собой? Ась?

Ратников было пятеро, и токмо один додумался взять.

— У меня, боярин, — усатый Архип подал голос.

— Так-то. Сажай Аришу или Михаила Афанасьевича.

Андрей коня подстегнул, подъехал ближе, и услышал Аришин голосок:

— Деду сажай, Архип. Дай те Бог. Я уж как-нибудь, — а потом старику. — Деда, ты книгу-то береги. Боюсь, чернила размоет, и подарок твой пропадет.

— О, Андрюха! И как мы сошлись-то ко времени, — боярин, увидев соседа, одной рукой приманивал к себе, другой держал жену в седле. — Ты при одежке? Хватай Аришку и прячь, пока не вымокла краса-то наша.

— Здравы будьте, — Андрей уж и не смотрел ни на кого, так поздоровкался урядно. — Как скажешь.

Буян, приметив рыжую, сам к ней двинулся, заржал тихонько, мол, здравствуй солнце мое. А Арина уставилась на Шумского, вроде как к месту прилипла.

Арина прижалась к нему, ладошку на грудь положила… Вмиг для Шумского все переменилось! И небо уж не мрачное, а жемчужное, и не морось вовсе, а дивная роса. Откуда-то свежей листвой повеяло, а вместе с тем и радостью, и много чем еще.

— Боярин, — раздался голосок из-под мятеля. — Дай хоть вздохнуть. Удушишь.

Шумской аж разулыбался. Так рад был под рукой Аришку держать, что укрыл бедняжку с головой и прижал уж дюже крепко. Выпростал милое личико из под кожаной накидки и загляделся. Так-то близко давно не глядел на нее, а если уж начистоту — то только раз, когда благодарил за ладанку. Брови темные, стрелами, лоб высокий, чистый. Глаза, словно звезды и румянец на щеках. Губы мягкие, вот хоть прям сейчас бери и целуй!

— Трогай! — окрик боярина Акима разнесся далёко.

Буян, добрая скотина, сам пошел, не стал дожидаться хозяйского понукания, словно понял, что не до него сейчас.

Шли размеренно, не торопко. Шумскому все казалось, что плывут. Глядел-то не вперед себя, на Аринкину мордашку. На то, как морось оседала на золотой макушке. Прижал покрепче и радостно понял — не противится она. Щекой прижалась к его груди широкой и глаза прикрыла.