Гуманный выстрел в голову

Взял аккорд нанятый гитарист, быстрым тремоло вторила ему мандолина, грубо и окончательно вспугнули тишину надтреснутые литавры и флейтовая трель… Из окон, в которых горел свет, выглянули любопытные, на балкон вышла парочка, загорелись темные окна… Престарелый тенор, встав рядом со мной, запел знойную серенаду, в которой особенно часто повторялось слово «Нэ-э-эйлллья-а-а-а» с чудовищной глубины вибрацией в конце.

Вот, наконец, вспыхнули огни и в её номере. Она вышла на балкон. Лица ее не было видно совсем: была различима лишь тонкая фигура в зеленоватой дымке пеньюара, который, в льющемся из ее комнаты свете, стал практически прозрачным, да трепещущие на ветру волосы.

— Сеньорита беллиссимо!

— Сам знаю, — ревниво откликнулся я.

Тут по сценарию Тито Неля должна была скинуть мне с балкона веревочную лестницу.

— Неля, — негромко позвал я.

Тишина. Но этот вариант сценария был продуман тоже. Лестницу сбрасывают не обязательно после первой серенады, порою девушку берут измором. И тенор заголосил было вновь… Но его прервал голос Нелли.

— Заткни его, Сергей.

Я выполнил ее пожелание с абсолютной точностью — зажав певцу рот.

— Чего ты хочешь? — спросила она в возникшей тишине очень мрачным голосом.

Я не знал, что ответить. Точнее, знал, конечно, да прямо отвечать не хотелось. Но она и не стала ждать.

— Ладно, лезь, — сказала она, и веревочная лестница, разматываясь, наконец-то полетела вниз. Инструменты взревели мажором.

— Браво-брависсимо, браво-брависсимо!.. — привычно заорал тенор партию из «Севильского цирюльника», но я, почувствовав заданную Нелей тональность ситуации, зажал ему рот опять. Тут же смолкли и инструменты. Неля ушла в комнату.

Чувствуя себя полнейшим идиотом, я полез вверх.

— А через входные двери мы не умеем? — спросила она, сидя на кровати, когда я шагнул с балкона в комнату.

— Ну-у, — замялся я, — это не так…

— Романтично? — подсказала она.

— Да, — кивнул я, снимая с плеча сумку с шампанским и фруктами.

— Черт бы тебя побрал с твоей романтикой, — покачала она головой, и я вспомнил поговорку Пилы: «Такую романтику я не люблю…». — Всё испортил. Как жаль…

— Но почему?! — вскричал я.