Гуманный выстрел в голову

Адам подозревал, что обсидиан будет бесполезен…

— Герцог?

Анджей повернулся… увидел забрызганного кровью Ришье… замер… в мертвых глазах мелькнуло нечто, напоминающее испуг… Ришье ударил. Вспышка боли! Срубленные под острым углом кости руки вонзились Анджею в грудь… пошли к сердцу…

Анджей зашипел. В мертвых глазах наконец появилось некое подобие жизни. Ришье навалился на него, всем телом вгоняя остатки руки глубже… Выдохнул в бледное лицо:

— Потому что я настаиваю, мессир Мертвый Герцог.

«Это военная экспедиция, а не увеселительная прогулка, мессир Лисий Хвост!»

«Я знаю, мессир Капитан.

Александр Резов

ДВЕСТИ СОРОК СЕДЬМОЙ

Григорий Поликарпович сидел на подоконнике, подставив теплому весеннему солнцу мягкую грудку. Далеко внизу надрывно лаяли собаки, обиженно визжали дети, и нагловатый ветер шелестел молодыми листочками. Сверху доносился лишь сиплый голос Андрея, затянувшего очередную душевную песню о жизни как таковой, и невозможно было слушать его без слез. Поэтому Григорий Поликарпович только смотрел.

Он смотрел на каменный лес, поросший, словно опятами, семействами спутниковых антенн; смотрел на железные реки, сверкающие на солнце разноцветными бликами; смотрел на далекое небо, которое через несколько часов начнет краснеть — то ли от смущения, то ли черт знает от чего. Он просто смотрел и грел свою мягкую грудку.

В окне дома напротив бесстыдно целовались вот уже на протяжении десяти или пятнадцати минут. С одной стороны, наблюдать за этим было неудобно, а с другой — разбирало дикое любопытство, сколько они еще продержатся.

— Григорий Поликарпович, милый, — послышался шепот из-за спины, — там Костика бьют. Разобрался бы.

— Сильно бьют? — безразличным тоном произнес он.

— Уже фингал поставили, нос грозятся разбить.

— Нос… Мда… Раньше думать надо было.

— Ну, Григорий Поликарпович, голубчик!

Голубь утомленно закрыл глаза, вздохнул.

— За что на этот раз?

— За рыбу, — последовал смущенный ответ.

— Куры, мыши, рыба. А потерпеть он не мог?

— Так то ж инстинкты.

— Ладно, не начинай, — Григорий Поликарпович нехотя развернулся и запрыгнул в комнату, — халат подай лучше. И отвернись.

Варя, молоденькая аспирантка и соседка Григория Поликарповича по коммуналке, засуетилась, забегала, нелепо замахала от волнения руками, то теребя складки длинной, почти до пола, юбки, то щипля себя за нижнюю губу. Это (суетиться, бегать, махать) получалось у нее, пожалуй, лучше всех в доме.