Гротеск

Что тебе надо? — раздраженно спросила я. Нет у меня времени на разговоры.

— Мама умерла, а ты в школу? Ну даешь! И на похороны, слышала, не едешь? Это правда?

— Не еду. И что?

— А то! Папа говорит, у нас будет траур. Я отпросилась в школе на несколько дней. И на похороны пойду, естественно.

— Делай как знаешь. Я лично иду в школу.

— Бедная мамочка!

Юрико осуждала меня. Я рвалась в школу вовсе не потому, что мне этого ужасно хотелось. Тому была особая причина. По моему наущению изнывавшая от обиды Кадзуэ собиралась в тот день выяснять отношения с нашей классной на предмет того, по какому праву с ней так несправедливо обошлись в группе поддержки.

Это вовсе не значит, что оно было мне важнее смерти матери. Но мне хотелось своими глазами увидеть, что получится у Кадзуэ. Ведь это я ее надоумила обратиться к классной. А мать… Ее ведь не оживишь, если я устрою себе каникулы.

— Что, у нее в последнее время отклонения какие-то были?"

"— Угу. С нервами что-то, — плаксиво проговорила Юрико. — Она все жаловалась, что рис дорогой, а сама каждый день столько его варила, что не съесть. Знала, что отца это раздражает, и все равно варила ему назло. А бигос перестала ему готовить. Ворчала, что такой едой только свиней кормить. Потом из дома перестала выходить. Сидела в своей комнате в темноте, без света.

— Она мне писала… как-то странно. Вот я и спросила.

— Писала? И чего? — Юрико разбирало любопытство.

— Ничего особенного. А ты зачем звонишь?

— Посоветоваться надо.

Это что-то новенькое. Я насторожилась: что-то тут не так. За окном еще больше потемнело, и дождь припустил как из ведра.

Поняв, что к классной мне уже не успеть, я опустилась на татами. Дед настелил в маленькой комнате газеты и перетаскивал туда с балкона бонсай. Дверь на балкон была открыта, и комнату наполнял шум дождя. Я заговорила громче:

— Слышишь? У нас ливень. Настоящий потоп. Вон как шумит.

— Ничего не слышу. А ты слышишь? У нас тоже шум. Отец плачет.

— Не слышу.